Владимир Бенедиктов

Бенедиктов Владимир Григорьевич [5 (17) ноября 1807, Петербург - 14 (26) апреля 1873, там же; похоронен на Смоленском православном кладбище, могила не сохранилась], русский поэт.
Владимир Бенедиктов. Vladimir Benediktov

Член-корреспондент Петербургской АН (1855). Лирические стихи в романтическом духе. Сборник «Стихотворения» (1835) имел шумный успех.

Подробнее

Фотогалерея (5)

Кнопка «Помочь сайту» Кнопка «Помочь сайту»

Стихи (14):

Человечество

История раскрыта предо мной.
Мне говорят: «Взгляни на эту панораму!»
И я к ней подошёл, как бы к святому храму,
     С благоговейною душой, -
И думал видеть я, как люди в век из века,
     В разнообразии племён,
     Идут по лестнице времён
     К предназначенью человека.
И думал видеть я, как человек растёт,
Как благо высится, стирается злодейство,
И человечество со всех сторон идёт,
Чтоб слиться наконец в блаженное семейство.

И что же вижу я? - От самых юных дней
     Доныне, в ярости своей,
Всё тот же мощный дух, дух зла - мирохозяин,
     И тот же пир для кровопийц.
К началу восхожу, - там во главе убийц
     Стоит братоубийца Каин,
Нависла бровь его и жилы напряглись,
     Рука тяжёлая подъята,
Чело темно, как ночь, и в сонный образ брата
С кровавой жадностью зрачки его впились, -
Быстробегущий тигр, при этом выгнув спину,
Из лесу выглянул, остановил свой бег
И выкатил глаза на страшную картину -
     И рад, что он - не человек!

И с той поры всемирное пространство
Багрится кровию, враждуют племена, -
И с той поры - война, война,
     И каинство, и окаянство.
Война за женщину, за лоскуток земли,
     Война за бархатную тряпку,
     Война за золотую шапку,
За блёстку яркую, отрытую в пыли,
И - чтоб безумия всю переполнить меру -
Война за мысль, за мнение, за веру,
За дело совести, - война из века в век!
О тигр! Возрадуйся, что ты - не человек!

?


Поздно

Время шло. Время шло. Не считали мы дней,
     Нас надежда всё вдаль завлекала,
Мы судили-рядили о жизни своей,
     А она между тем утекала.

Мы всё жить собирались, но как? - был вопрос.
     Разгорались у нас разговоры,
Простирались до мук, доходили до слёз
     Бесконечные споры и ссоры.

Сколько светлых минут перепортили мы
     Тем, что лучших минут ещё ждали,
Изнуряли сердца, напрягали умы
     Да о будущем всё рассуждали.

Настоящему всё мы кричали: «Иди!»
     Но вдруг холодно стало, морозно…
Оглянулись - и видим: вся жизнь - назади,
     Так что жить-то теперь уж и поздно!

1866


Рифмоплёт

Друзья! Средь жизненного поля
Своя у всякого судьба,
И рифмоплётствовать - есть доля
Иного божьего раба.
Друзья! Вы - люди деловые.
Я ж в деле - чуть не идиот,
Вы просто - мудрецы земные,
А я - безумный рифмоплёт.

О да, вы правду говорите -
Я только рифмоплёт. Увы!
Вы ж мудрецы, зане мудрите
И велемудрствуете вы.
Я только брежу всё, но внятен
И с мыслью связан этот бред,
А мудрый толк ваш непонятен,
Зане в нём смыслу часто нет.

Пишу стихи, читаю книги
И так гублю всё время я,
А злость, ругательства, интриги
Предоставляю вам, друзья.
Дельцы, достойные почтенья!
Едва плетясь кой-как вперёд,
Вам сплетни все и злосплетенья
Предоставляет рифмоплёт.

Из вас, конечно, рифмоплётством
Себя никто не запятнал,
И каждый служит с благородством,
А я - с пятном, зато и мал.
Вы в деловых бумагах быстры,
Смекая, что к чему идёт,
Зато вы метите в министры,
А я останусь - рифмоплёт.

1859


Все - люди

Все - люди, люди, человеки!
А между тем и в нашем веке,
В широкой сфере естества,
Иной жилец земли пространной
Подчас является нам странной
Ходячей массой вещества.
Проводишь в наблюденьях годы
И всё не знаешь, как расчесть:
К которому из царств природы
Такого барина отнесть?
Тут есть и минерала плотность,
И есть растительность - в чинах,
И в разных действиях - животность,
И человечность - в галунах.
Не видно в нём самосознанья,
Он только внешность сознаёт.
С сознаньем чина, места, званья
Он смотрит, ходит, ест и пьёт.
Слова он внятно произносит,
А в слове мысли нет живой,
И над плечами что-то носит,
Что называют головой,
И даже врач его клянётся
В том честью знанья своего,
Что нечто вроде сердца бьётся
Меж блях подгрудных у него,
Что всё в нём с человеком схоже…
А мы, друзья мои, вздохнём
И грустно молвим: «Боже! боже!
Как мало человека в нём!»

1858


Ваня и няня
(Детская побасёнка)

«Говорят: война! война! -
   Резвый мальчик Ваня
Лепетал. - Да где ж она?
   Расскажи-ка, няня!»

«Там - далёко. Подрастёшь -
   После растолкуют».
- «Нет, теперь скажи, - за что ж?
   Как же там воюют?»

«Ну сойдутся, станут в ряд
   Посредине луга,
Да из пушки и палят,
   Да и бьют друг друга.

Дым-то так валит тогда,
   Что ни зги не видно».
- «Так они дерутся?» - «Да».
   - «Да ведь драться стыдно?

Мне сказал папаша сам:
   Заниматься этим
Только пьяным мужикам,
   А не умным детям!

Помнишь - как-то с Мишей я
   За игрушку спорил,
Он давай толкать меня,
   Да и раззадорил.

Я прибил его. Вот на!
   Победили наши!
«Это что у вас? Война? -
   Слышим крик папаши. -

Розгу!» - С Мишей тут у нас
   Было слёз довольно,
Нас папаша в этот раз
   Высек очень больно.

Стыдно драться, говорит,
   Ссорятся лишь злые.
Ишь! И маленьким-то стыд!
   А ведь там - большие.

Сам я видел столько раз, -
   Мимо шли солдаты.
У! Большущие! Я глаз
   Не спускал, - все хваты!

Шапки медные с хвостом!
   Ружей много, много!
Барабаны - тром-том-том!
   Вся гремит дорога.

Тром-том-том!» - И весь горит
   От восторга Ваня,
Но, подумав, говорит:
   «А ведь верно, няня,

На войну шло столько их,
   Где палят из пушки, -
Верно, вышла и у них
   Ссора за игрушки!»

1857


***

Увы! мечты высокопарной
Прошёл блаженный период.
Наш век есть век утилитарный, -
За пользой гонится народ.
Почти с младенчества изведав
Все тайны мудрости земной,
Смеёмся мы над простотой
Своих отцов и добрых дедов;
Кряхтим, нахмурив строгий взгляд,
Над бездной жизненных вопросов,
И каждый отрок наш - философ,
И каждый юноша - Сократ.
У нас всему дан путь научный,
Ходи учебным шагом кровь!
Нам чувство будь лошадкой вьючной,
Коровкой дойною - любовь!
Не песен мы хотим любовных, -
Нам дело подавай, поэт!
Добудь из следствий уголовных
Нам занимательный предмет!
Войди украдкой в мрак темницы,
В вертеп разбоя, в смрад больницы
И язвы мира нам открой!
Пусть будет висельник, колодник,
Плетьми казнённый огородник,
Ямщик иль дворник - твой герой!
Не терпим мы блестящей фразы,
Нам любо слово «обругал»
И пуще гибельной заразы
Противен каждый мадригал;
И на родных, и на знакомых
Готовя сотни эпиграмм,
О взятках пишем мы в альбомах
Цветущих дев и милых дам,
Но каюсь: я отстал от века, -
И мне ль догнать летучий век?
Я просто нравственный калека,
Несовременный человек;
До поздних лет мне чувство свято,
Я прост, я глуп, и - признаюсь! -
Порой, не видя результата,
Я бредням сердца предаюсь.
Мечтой бесплодною взлелеян,
Влачу страдальческую грусть,
Иными, может быть, осмеян -
Я говорю: бог с ними! Пусть!
Но в мире, где я всем измучен,
Мне мысль одна ещё сладка,
Что если Вам я и докучен,
То Вы простите чудака,
Который за предсмертной чашей,
Как юбилейный инвалид,
На прелесть молодости Вашей
С любовью старческой глядит
И, утомлённый жизни битвой,
В могильный скоро ляжет прах
С миролюбивою молитвой
И словом мира на устах.

24 декабря 1856


К России

Не унывай! Все жребии земные
Изменчивы, о дивная в землях!
Твоих врагов успехи временные
Пройдут, как дым, - исчезнут, яко прах.
Всё выноси, как древле выносила,
И сознавай, что в божьей правде сила,
А не в слепом движении страстей,
Не в золоте, не в праздничных гремушках,
Не в штуцерах, не в дальномётных пушках
И не в стенах могучих крепостей.

Да, тяжело… Но тяжелей бывало,
А вышла ты, как божий день, из тьмы;
Терпела ты и в старину немало
Различных бурь и всякой кутерьмы.
От юных дней знакомая с бедами,
И встарь ты шла колючими путями,
Грядущего зародыши тая,
И долгого терпения уроки
Внесла в свои таинственные строки
Суровая История твоя.

Ты зачат был от удали норманнской
(Коль к твоему началу обращусь),
И мощною утробою славянской
Ты был носим, младенец чудный - Рус,
И, вызванный на свет к существованью,
Европе чужд, под Рюриковой дланью
Сперва лежал ты пасынком земли,
Приёмышем страны гиперборейской,
Безвестен, дик, за дверью европейской,
Где дни твои невидимо текли.

И рано стал знаком ты с духом брани,
И прыток был ребяческий разбег;
Под Игорем с древлян сбирал ты дани,
Под Цареград сводил тебя Олег,
И, как ведром водицу из колодца,
Зачерпывал ты шапкой новгородца
Днепровский вал, - и, ловок в чудесах,
Преград не зря ни в камнях, ни в утёсах,
Свои ладьи ты ставил на колёсах
И посуху летел на парусах.

Ты подрастал. Уж сброшена пелёнка,
Оставлена дитятей колыбель;
Ты на ногах, пора крестить ребёнка!
И вот - Днепра заветная купель
На греческих крестинах расступилась,
И Русь в неё с молитвой погрузилась.
Кумиры - в прах! Отрёкся и от жён
Креститель наш - Владимир, солнце наше,
Хоть и вздохнул: «Зело бо жён любяще», -
И браком стал с единой сопряжён.

И ввергнут был в горнило испытаний
Ты - отрок - Рус. В начале бытия
На двести лет в огонь домашних браней
Тебя ввели удельные князья:
Олегович, Всеславич, Ярославич,
Мстиславич, Ростиславич, Изяславич, -
Мозг ныл в костях, трещала голова, -
А там налёг двухвековой твой барин
Тебе на грудь - неистовый татарин,
А там, как змей, впилась в тебя Литва.

Там Рим хитрил, но, верный православью,
Ты не менял восточного креста.
От смут склонил тебя к однодержавью
Твой Иоанн, рекомый «Калита».
Отбился ты и от змеи литовской,
И крепнуть стал Великий князь Московской,
И, осенён всевышнего рукой,
Полки князей в едину рать устроив,
От злых татар герой твой - вождь героев -
Святую Русь отстаивал Донской.

И, первыми успехами венчанна,
Русь, освежась, протёрла лишь глаза,
Как ей дались два мощных Иоанна:
Тот - разум весь, сей - разум и гроза, -
И, под грозой выдерживая опыт,
Крепясь, молясь и не вдаваясь в ропот,
На плаху Рус чело своё клонил,
А страшный царь, кроваво-богомольный,
Терзая люд и смирный и крамольный,
Тиранствовал, молился и казнил.

Лишь только дух переводил - и снова
Пытаем был ты, детствующий Рус, -
Под умною опёкой Годунова
Лишь выправил ты бороду и ус
И сел было с указкою за книжку,
Как должен был за Дмитрия взять Гришку,
А вслед за тем с ватагою своей
Вор Тушинский казацкою тропинкой
На царство шёл с бесстыдною Маринкой -
Сей польскою пристяжкой лжецарей.

И то прошло. И, наконец, указан
России путь божественным перстом:
Се Михаил! На царство в нём помазан
Романовых благословенный дом.
И се - восстал гигант-образователь
Родной земли, её полусоздатель
Великий Пётр. Он внутрь и вне взглянул
И обнял Русь: «Здорово, мол, родная!» -
И всю её от края и до края
Встряхнул, качнул и всю перевернул, -

Обрил её, переодел и в школу
Её послал, всему понаучил;
«Да будет!» - рек, - и по его глаголу
Творилось всё, и русский получил
Жизнь новую. Хоть Руси было тяжко,
Поморщилась, покорчилась, бедняжка,
Зато потом как новая земля
Явилась вдруг, оделась юной славой,
Со шведами схватилась под Полтавой
И бойкого зашибла короля.

И побойчей был кое-кто, и, глядя
На божий мир, весь мир он с бою брал, -
То был большой, всезнаменитый дядя,
Великий вождь, хоть маленький капрал;
Но, с малых лет в гимнастике страданий
Окрепший, росс не убоялся брани
С бичом всех царств, властителем властей,
С гигантом тем померялся он в силах,
Зажёг Москву и в снеговых могилах
Угомонил непризванных гостей.

И между тем как на скалах Елены
Утихло то, что грозно было встарь,
Торжественно в стенах всесборной Вены
Европе суд чинил наш белый царь,
И где ему внимали так послушно -
Наш судия судил великодушно.
Забыто всё. Где благодарность нам?
«Вы - варвары!» - кричат сынам России
Со всех сторон свирепые витии,
И враг летит по всем морским волнам.

Везде ты шла особою дорогой,
Святая Русь, - давно ль средь кутерьмы
На Западе, охваченном тревогой,
Качалось всё? - Спокойны были мы,
И наш монарх, чьей воли непреклонность
Дивила мир, чтоб поддержать законность,
По-рыцарски извлёк свой честный меч.
За то ль, что с ним мы были бескорыстны,
Для Запада мы стали ненавистны?
За то ль хотят на гибель нас обречь?

В пылу войны готовность наша к миру
Всем видима, - и видимо, как есть,
Что схватим мы последнюю секиру,
Чтоб отстоять земли родимой честь.
Не хочет ли союзничество злое
Нас покарать за рыцарство былое,
Нам доказать, что нет священных прав,
Что правота - игрушка в деле наций,
Что честь знамён - добавок декораций
В комедиях, в трагедиях держав?

Или хотят нас просветить уроком,
Нам показать, что правый, честный путь
В политике является пороком
И что людей и совесть обмануть -
Верх мудрости? - Нет! Мы им не поверим.
Придёт конец невзгодам и потерям, -
Мы выдержим - и правда верх возьмёт.
Меж дел людских зла сколько б ни кипело -
Отец всех благ своё проводит дело,
И он один уроки нам даёт.

Пусть нас зовут врагами просвещенья!
Со всех трибун пускай кричат, что мы -
Противники всемирного движенья,
Поклонники невежественной тьмы!
Неправда! Ложь! - К врагам готовы руку
Мы протянуть, - давайте нам науку!
Уймите свой несправедливый шум!
Учите нас, - мы вам «спасибо» скажем;
Отстали мы? Догоним - и докажем,
Что хоть ленив, но сметлив русский ум.

Вы хитростью заморскою богаты,
А мы спроста в открытую идём,
Вы на словах возвышенны и святы,
А мы себя в святых не сознаём.
Порой у нас (где ж люди к злу не падки?)
Случаются и английские взятки,
И ловкости французской образцы
В грабительстве учтивом или краже;
А разглядишь - так вы и в этом даже
Великие пред нами мудрецы.

Вы навезли широкожерлых пушек,
Громадных бомб и выставили рать,
Чтоб силою убийственных хлопушек
Величие России расстрелять;
Но - вы дадите промах. Провиденье
Чрез вас своё даёт нам наставленье,
А через нас самих вас поразит;
Чрез вас себя во многом мы исправим,
Пойдём вперёд и против вас поставим
Величия усиленного щит.

И выстрелы с той и другой стихии
Из ваших жерл, коли на то пошло,
Сразят не мощь державную России,
А ваше же к ней привитое зло;
И, крепкие в любви благоговейной,
Мы пред царём сомкнёмся в круг семейной,
И всяк сознай, и всяк из нас почуй
Свой честный долг! - Царя сыны и слуги -
Ему свои откроем мы недуги
И скажем: «Вот! Родимый наш! Врачуй!»

И кто из нас или нечестный воин,
Иль гражданин, но не закона страж,
Мы скажем: «Царь! Он Руси не достоин,
Изринь его из круга, - он не наш».
Твоя казна да будет нам святыня!
Се наша грудь - Отечества твердыня,
Затем что в ней живут и бог и царь,
Любовь к добру и пламенная вера!
И долг, и честь да будут - наша сфера!
Монарх - отец, Отечество - алтарь!

Не звёзд одних сияньем лучезарен,
Но рвением к добру страны родной,
Сановник наш будь истинный боярин,
Как он стоит в стихах Ростопчиной!
Руководись и правдой и наукой,
И будь второй князь Яков Долгорукой!
Защитник будь вдовства и сиротства!
Гнушайся всем, что криво, низко, грязно!
Будь в деле чужд Аспазий, Фрин соблазна,
Друзей, связей, родства и кумовства!

И закипят гигантские работы,
И вырастет богатство из земли,
И явятся невиданные флоты,
Неслыханных размеров корабли,
И миллионы всяческих орудий,
И явятся - на диво миру - люди, -
И скажет царь: «Откройся свет во мгле
И мысли будь широкая дорога,
Затем что мысль есть проявленье бога
И лучшая часть неба на земле!»

Мы на тебя глядим, о царь, - и тягость
С унылых душ снимает этот взгляд.
Над Русью ты - увенчанная благость,
И за тебя погибнуть каждый рад.
Не унывай, земля моя родная,
И, прошлое с любовью вспоминая,
Смотри вперёд на предлежащий век!
И верь, - твой враг вражду свою оплачет
И замолчит, уразумев, что значит
И русский бог, и русский человек.

Октябрь 1855


Раздумье

Когда читаю я с улыбкой старика
Написанное мной в то время золотое,
Когда я молод был, - и строгая рука
Готова изменить и вычеркнуть иное, -
Себя остановив, вдруг спрашиваю я:
Черты те исправлять имею ли я право?
Порой мне кажется, что это не моя
Теперь уж собственность, и,
                      «мудрствуя лукаво»,
Не должен истреблять я юного греха
В размахе удалом залётного стиха,
И над его огнём и рифмой сладострастной
Не должен допускать управы самовластной.
Порой с сомнением глядишь со всех сторон
И ищешь автора, - да это, полно, я ли?
Нет! Это он писал. Пусть и ответит он
Из прошлых тех времён,
                   из той туманной дали!
Чужого ли коснусь я дерзкою рукой?
Нет! Даже думаю в невольном содроганье:
Зачем под давнею, забытою строкой
Подписываю я своё именованье?

Между 1850 и 1856


Я знаю

Я знаю, - томлюсь я напрасно,
Я знаю, - люблю я бесплодно,
Её равнодушье мне ясно,
Ей сердце моё - неугодно.

Я нежные песни слагаю,
А ей и внимать недосужно,
Ей, всеми любимой, я знаю,
Моё поклоненье не нужно.

Решенье судьбы неизменно.
Не также ль средь жизненной битвы
Мы молимся небу смиренно, -
А нужны ли небу молитвы?

Над нашею бренностью гибкой,
Клонящейся долу послушно,
Стоит оно с вечной улыбкой
И смотрит на нас равнодушно, -

И, видя, как смертный склоняет
Главу свою, трепетный, бледный,
Оно неподвижно сияет,
И смотрит, и думает: «Бедный!»

И мыслю я, пронят глубоко
Сознаньем, что небо бесстрастно:
Не тем ли оно и высоко?
Не тем ли оно и прекрасно?

Между 1850 и 1856


Две прелестницы

Взгляните. Как вьётся, резва и пышна,
Прелестница шумного света.
Как носится пламенным вихрем она
По бальным раскатам паркета.
Владычицу мира и мира кумир -
Опасной кокеткой зовёт её мир.

В ней слито блистанье нескромного дня
С заманчивой негою ночи;
Для жадных очей не жалеют огня
Её огнестрельные очи;
Речь, полная воли, алмазный наряд,
Открытые перси, с кудрей аромат.

«Кокетка! кокетка!» - И юноша прочь
Летит, поражён метеором;
Не в силах он взора её превозмочь
Своим полудевственным взором.
Мной, други, пучины огня пройдены:
Я прочь не бегу от блестящей жены.

А вот - дева неги: на яхонт очей
Опущены томно ресницы,
Речь льётся молитвой, и голос нежней
Пленительных стонов цевницы.
В ней всё умиленье, мечта, тишина;
Туманна, эфирна, небесна она.

Толпою, толпою мечтателей к ней, -
К задумчивой, бледной, прелестной;
Но я отойду от лазурных очей,
Отпряну от девы небесной.
Однажды мне дан был полезный урок;
Мне в душу залёг он, тяжёл и глубок.

Я знаю: обманчив божественный вид;
Страшитесь подлунной богини.
Лик святостью дышит, а демон укрыт
Под лёгким покровом святыни,
И блещет улыбка на хитрых устах,
Как надпись блаженства на адских дверях.

[1938]


Евгении Петровне Майковой

Когда из школы испытаний
Печальный вынесен урок,
И цвет пленительных мечтаний
В груди остынувшей поблёк,
Тогда с надеждою тревожной
Проститься разум нам велит,
И от обманов жизни ложной
Нас недоверчивость хранит.
Она добыта в битве чудной
С мятежным полчищем страстей;
Она залог победы трудной,
Страданьем купленный трофей.
Мы дышим воздухом сомненья;
Мы поклялись души движенья
Очам людей не открывать;
Чтоб чёрной бездны вновь не мерить,
Не всё друзьям передавать,
Себе не твёрдо доверять,
И твёрдо - женщинам не верить.
Что ж? - Непонятные, оне
Сперва в нас веру усыпляют,
Потом её же в глубине
Души холодной возбуждают.
Своим достоинством опять
Они колеблют наши мненья,
Где роз не нужно им срывать,
Срывают лавры уваженья;
И снова им дано смутить
В нас крепкий сон души и сердца,
И закоснелого безверца
В его безверьи пристыдить.

[1938]


Бивак

Темно. Ни звёздочки на чёрном неба своде.
Под проливным дождём на длинном переходе
Промокнув до костей, до сердца, до души,
Пришли на место мы - и мигом шалаши
Восстали, выросли. Ну слава богу: дома
И - роскошь! - вносится в отрадный мой шалаш
Сухая, свежая, упругая солома.
«А чайник что?» - Кипит. -
                           О чай - спаситель наш!
Он тут. Идёт денщик - служитель ратных станов,
И, слаще музыки, приветный звон стаканов
Вдали уж слышится; и чайная струя
Спешит стаканов ряд наполнить до края.
Садишься и берёшь - и с сладостною дрожью
Пьёшь нектар, радость пьёшь,
                             глотаешь милость божью.
Нет, житель городской: как хочешь, величай
Напиток жалкий свой, а только он не чай!
Нет, люди мирные, когда вы не живали
Бивачной жизнию, вы чаю не пивали.
Глядишь: всё движится, волнуется, кишит;
Огни разведены - и что за чудный вид!
Такого и во сне вы, верно, не видали:
На грунте сумрачном необразимой дали
Фигуры воинов, как тени, то черны,
То алым пламенем красно освещены,
Картинно видятся в различных положеньях,
Кругами, группами, в раскидистых движеньях,
Облиты заревом, под искрами огней,
Со всею прелестью голов их поседелых,
Мохнатых их усов, нависших их бровей
И глаз сверкающих и лиц перегорелых.
Забавник-шут острит, и красное словцо
И добрый, звонкий смех готовы налицо.
Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор.
Пред нами вновь денщик:
                        теперь уж, он как повар,
Явился; ужин наш готов уже совсем.
Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем!
Прекрасно! - И, делим
                      живой артелью братской,
Как вкусен без приправ
                       простой кусок солдатской!
Поели - на лоб крест - и на солому бух!
И уж герой храпит во весь геройский дух.
О богатырский сон! - Едва ль он перервётся,
Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь,
Великий сон! - Он глубже, мне сдаётся,
Чем тот, которому дано названье: смерть.
Там спишь, а душу всё подталкивает совесть
И над ухом её нашёптывает повесть
Минувших дней твоих; - а тут… но барабан
Вдруг грянул - и восстал,
                          воспрянул ратный стан.

[1938]


Жизнь и смерть

Через все пути земные
С незапамятной поры
В мире ходят две родные,
Но несходные сестры.
Вся одна из них цветами,
Как невеста, убрана,
И опасными сетями
Смертных путает она;
На устах любви приманка,
Огнь в очах, а в сердце лёд
И, как бурная вакханка,
Дева пляшет и поёт.
Не блестит сестра другая;
Чёрен весь её покров;
Взор - недвижимо-суров;
Перси - глыба ледяная,
Но в груди у ней - любовь!
Всем как будто незнакома,
Но лишь стукнет у дверей, -
И богач затворный - дома
Должен сказываться ей;
И чредой она приходит
К сыну горя и труда,
И бессонницу отводит
От страдальца навсегда.
Та - страстей могучем хмелем
Шаткий ум обворожит
И, сманив к неверным целям,
С злобным смехом убежит.
Эта в грозный час недуга
Нас, как верная подруга,
Посетит, навеет сон,
Сникнет к ложу с состраданьем
И замкнёт своим лобзаньем
Тяжкий мученика стон.
Та - напевами соблазна
Обольщает сжатый дух
И для чувственности праздной
Стелит неги жаркий пух.
Эта - тушит пыл телесный,
Прах с души, как цепи, рвёт
И из мрака в свет небесный
Вдохновенную влечёт.
Рухнет грустная темница:
Прах во прах! Душа-орлица
Снова родину узрит
И без шума, без усилья,
Вскинув девственные крылья,
В мир эфирный воспарит!

[1938]


Золотой век

Ты был ли когда-то, пленительный век,
Как пышные рощи под вечной весною
Сияли нетленных цветов красотою,
И в рощах довольный витал человек,
И сердца людского не грызла забота,
И та же природа, как нежная мать,
С людей не сбирала кровавого пота,
Чтоб зёрнами щедро поля обнизать?

Вы были ль когда-то, прекрасные дни,
Как злая неправда и злое коварство
Не ведали входа в сатурново царство
И всюду сверкали Веселья одни;
На землю взирали с лазурного свода
Небесные звёзды очами судей,
Скрижали законов давала природа,
И милая дикость равняла людей?

Вы были ль когда-то, златые года,
Как праздно лежало в недвижном покое
В родном подземелье железо тупое
И им не играла пустая вражда;
И хищная сила по лику земному
Границ не чертила кровавой чертой,
Но тихо катилось от рода к другому
Святое наследье любви родовой?

Ты было ли, время, когда в простоте,
Не зная обмана и тихого гнева,
Пред юношей стройным прекрасная дева
Спокойно блистала во всей красоте;
Когда и тела их и души сливая,
Любовь не гнездилась в ущелье сердец,
Но всюду раскрыта, всем в очи сверкая,
На мир одевала всеобщий венец?

Ты был ли, век дивный? Твоя красота
Не есть ли слиянье прекрасных видений,
Пленительный вымысл - игра поколений,
Иль дряхлого мира о прошлом мечта?
Ты не был, век милый! Позорищем муки
Был юноша мир, как и мир наш седой,
Но веют тобою Овидия звуки,
И сердцу понятен ты, век золотой!

[1936]


Биография

БЕНЕДИКТОВ, Владимир Григорьевич [5(17).XI.1807, Петербург, - 14(26).IV.1873, там же] - русский поэт. Сын провинциального чиновника.

Окончив Олонецкую гимназию, был принят во 2-й кадетский корпус в Петербурге, в 1827-32 находился в армии, затем служил в течение 26 лет чиновником в министерстве финансов, постепенно повышаясь в чинах. Первый сборник «Стихотворения» (1835) имел большой успех. Поэзия Бенедиктова, возникшая в 30-е годы на почве политической реакции, отличалась вычурностью и ложным пафосом, эпигонским использованием наиболее ходовых тем и образов романтической поэзии. Для стихов Бенедиктова характерно совмещение образов и лексики дворянской поэзии с языком чиновничьей среды. В развенчании «бенедиктовщины», занявшей известное место в русской поэзии, решающую роль сыграла резкая критика В. Г. Белинского, который указал причины её бурного, но кратковременного распространения: «И это очень легко объясняется тем, что поэзия г. Бенедиктова не поэзия природы или истории, или народа, - а поэзия средних кружков бюрократического народонаселения Петербурга. Она вполне выразила их, с их любовью и любезностью, с их балами и светскостию, с их чувствами и понятиями…». С 1855, после долголетнего перерыва, Бенедиктов вновь начал печатать стихи в духе «либерального обличительства», а также переиздал свои прежние сочинения, воспринятые современниками как анахронизм.

Соч.: Сочинения, под ред. Я. П. Полонского, 2 изд., т. 1-2, СПБ, 1902; Стихотворения, вступ. ст. и ред. Л. Гинзбург, М. - Л., 1937.

Лит.: Белинский В. Г., Стихотворения Владимира Бенедиктова, Полн. собр. соч., т. 1, М., 1953; его же, Стихотворения Владимира Бенедиктова, там же, т. 6, М., 1955; Чернышевский Н. Г., Собрание стихотворений Вл. Бенедиктова, Полн. собр. соч., т. 3, М., 1947; Добролюбов Н. А., Новые стихотворения В. Бенедиктова, Полное собр. соч., т. 1, [М. - Л.], 1934; Садовский Б., Поэт-чиновник, «Русская мысль», 1909, № 11.

А. В. Белинков

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 1. - М.: Советская энциклопедия, 1962


БЕНЕДИКТОВ Владимир Григорьевич [1807-1873] - поэт, лирик. Происходил из духовного звания; родился в Петербурге, детство и юность провёл в Олонецкой губернии. Учился в гимназии, в кадетском корпусе. С 1827-1831 на военной службе, участвует в подавлении польского восстания. С 1832 переходит в министерство финансов, преуспевает как чиновник и достигает должности директора Государственного заёмного банка. Выходит в отставку действительным статским советником. Пишет попутно стихи, занимается математикой и астрономией. Составил учебник астрономии (неизданный). - Судьба Бенедиктова как поэта характерна: «поэт-чиновник» (по оценке многих критиков), напечатав с помощью друзей первый сборник стихов в 1835, делается необычайно популярным, его читают нарасхват, так что в 1838 потребовалось новое издание, которое выходит в неслыханном в то время количестве - 1 000 экз. На Бенедиктове можно изучать историю «социального заказа» определённых общественных групп 30-х гг. «Он был в моде, - говорит его биограф Я. П. Полонский, - учителя гимназий в классах читали стихи его ученикам своим, девицы их переписывали, приезжие из Петербурга модные франты хвастались, что им удалось заучить наизусть только-что написанные и ещё не напечатанные стихи Бенедиктова, а наряду с этим заметно охлаждение к Пушкину, «Бориса Годунова» и «Капитанскую дочку» почти не читают». Известность Бенедиктова растёт, особенно после того как профессор Шевырев посвящает ему хвалебную статью и провозглашает Бенедиктова «поэтом мысли». Разумеется «потребитель» Бенедиктова - не тот, что у Пушкина: мелкое дворянство, чиновники, разночинцы без образования - широкая городская обывательская масса, живущая романтическими шаблонами в духе марлинизма и отдыхающая на них от своей серенькой жизни, как на них отдыхал сам «поэт-чиновник». Мотивы стихов Бенедиктова - обычные для этого сорта романтики: любовь, природа, особенно любовь. Воображение Бенедиктова проникнуто эротизмом; видя красавицу, он представляет себе, как вздыхает и томится паркет, по которому она ступает, или конь, на котором она скачет («Наездница»). Даже при виде пожара Бенедиктов создаёт образы любовного поединка: «Над зданья громадой он бурно восстал, к ней жадною грудью прильнул сладострастно, червонные кудри свои разметал… и… сверкает победным любви торжеством». Иногда в тон господствующему вкусу Бенедиктов пишет о родине, воспевает величие и военную мощь России («Россия»). Успеху Бенедиктова много способствовала «гремучесть» его стихов, «прорифмованных насквозь» (по его собственному выражению). Даже Пушкин находит, что ни у кого нет таких богатых рифм, как у Бенедиктова. Критики отмечают много созданных им слов и словосочетаний, например «льдяребрость», «вольнотечный», «громоглагольный», «стопобедный», «залюбовный», «безверец» и т. д.

Однако мода на Бенедиктова прошла, и в 40-е гг. о нём забыли; под влиянием статей Белинского создаётся даже кличка «бенедиктовщина», которой клеймится всё неестественное и бесвкусное в поэзии. Белинский громит Бенедиктова за пошлость, пустоту и внешний блеск, принимаемый за подлинную поэзию. Лет десять Бенедиктов не печатается нигде; но в 1857 выходит небольшая книжка его стихов под заглавием «Новые стихотворения В. Бенедиктова», в которой он выступает как «Ювенал» (по его собственному выражению) и пытается, в тон господствующему направлению, учить общество добру и прогрессу. За эти «общественные» настроения Бенедиктова хвалят Чернышевский и Добролюбов, но попутно отмечают чисто внешний характер его воодушевления, его ложный пафос, стремление итти по проторённым путям и даже «молчалинство», его желание подделаться под господствующую моду.

Имя Бенедиктова казалось навсегда забытым, но в 90-е годы память о нём воскрешают символисты. Ф. Сологуб обращает внимание на богатство его речи, Ю. Айхенвальд отмечает изысканность его рифмы, указывает на близость Бенедиктова, этого «ремесленника во имя красоты», к поэзии неоромантиков. В. М. Фриче, после краткого анализа содержания и формы стихов Бенедиктова устанавливает явную эволюцию от Бенедиктова к символистам: их роднит эротизм и внутренняя изощрённость звукописи.

Бенедиктов, поэт явно упадочный, по своей идеологии типичен для определённой общественной группы 30-х гг. Это - обыватель-чиновник, выряженный в павлиньи перья романтизма высших классов.

Библиография: I. Стихотворения В. Бенедиктова, СПБ., 1835; то же, изд. 2-е, СПБ., 1836; в 3-х тт., СПБ., 1856; Новые стихотворения В. Бенедиктова. СПБ., 1857; Стихотворения в 3-х тт., СПБ., 1883-1884; в 2-х тт., СПБ. - М., 1902 (второе посмертное изд. с биографией, составленной Я. П. Полонским).

II. Венгеров С. А., Крит.-биогр. словарь, т. II, СПБ., 1886; Гербель, Н. Русские поэты в биографиях и образцах, СПБ., 1888; Майков В., Критические опыты, СПБ., 1891; Садовский Б., Поэт-чиновник, «Русская мысль», № 11, 1909; Белинский В. Г., Собр. сочин. под ред. Н. Д. Носкова, СПБ. - М., 1911 (см. стихотворения В. Бенедиктова); Добролюбов Н. А., Собр. сочин. под ред. М. К. Лемке, СПБ.

В. Дружкина

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939


БЕНЕДИКТОВ В. Г. (статья из «Нового энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», 1911 - 1916)

Бенедиктов, Владимир Григорьевич, известный поэт.

Родился 5 ноября 1807 г. в Петербурге, происходил из духовной семьи Смоленской губернии и провёл детство в Петрозаводске, где служил его отец. Окончив четырёхклассную олонецкую гимназию, Бенедиктов перешёл (1821) в средние классы петербургского второго кадетского корпуса; откуда вышел первым в 1827 г., прапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк и начал скромную, бесцветную жизнь строевого офицера. В 1831 г. Бенедиктов, в чине поручика, принимал участие в усмирении польского восстания, а в следующем году оставил военную службу и перешёл в министерство финансов, где прослужил много лет, от ничтожной канцелярской должности до места директора государственного заёмного банка, ревностно относясь к своим служебным обязанностям, неизменно считаясь превосходным службистом и посвящая свои досуги высшей математике, астрономии и писанию стихов.

Томиком стихотворений Бенедиктов дебютировал в конце 1835 г. «Сначала, - рассказывает автор вышедшей в конце тридцатых годов в Германии книги «Litterarische Bilder ans Russland», Кениг, - никто не подозревал, чтоб он занимался стихотворством… Однажды пришёл к нему друг его, литератор, и застал его за стихами. Бенедиктов должен был сознаться пред ним в любви своей к поэтическим трудам и прочесть кое-что из своих произведений настоятельному другу. Последний был изумлён его талантом, которого прежде не подозревал в нём, и восхищён неожиданною красотою его поэтических созданий. С того времени произведения Бенедиктова сделались известны публике»…

Первая книжка «Стихотворений Владимира Бенедиктова» разошлась в самое короткое время. Н. В. Гербель передаёт, что «ослеплённая блеском и гармонией бенедиктовского стиха публика, восторг которой не знал пределов, буквально утопала в море звуков и раскупала книжку нарасхват, так что в самом непродолжительном времени понадобилось новое издание, которое и вышло в начале следующего года». Бенедиктову тогда благоприятствовали многие обстоятельства. Читатели после «Бориса Годунова» охладели к Пушкину, и это охлаждение коснулось даже такого чуткого ума, как Белинский; Жуковский, Вяземский, Баратынский, Козлов отзывались редко, и в это застойное время Бенедиктов занял в глазах публики вакантный трон лауреата.

Всеобщего восторга не могли заглушить на первых порах трезвые и резкие отзывы Белинского (в «Телескопе») и Н. Полевого (в «Сыне Отечества»). Благосклонно отнёсся к Бенедиктову сам Пушкин (в его библиотеке сохранились оба первые издания книжки Бенедиктова), нашедший у него «превосходное сравнение неба с опрокинутой чашей» и сказавший ему: «У вас удивительные рифмы, ни у кого нет таких рифм»; можно предполагать по одной отметке в библиографическом отделе «Современника», что Пушкин собирался написать рецензию на сборник стихов Бенедиктова.

Вторая книжка стихов, которую выпустил Бенедиктов в 1838 г., быстро разошлась без остатка в числе 3000 экземпляров, - успех по тому времени прямо неслыханный. Но здравое слово Белинского сделало своё дело. Молодой Тургенев, который сначала «воспылал негодованием» против «критикана», скоро почувствовал, что Белинский прав: «Прошло несколько времени, и я уже не читал Бенедиктова». Белинский сразу и бесповоротно определил в стихах Бенедиктова «риторическую шумиху, набор общих мест», «ошибки против языка и здравого смысла», холодную риторику, свёл их к «стихотворной игрушке» и признал, что у Бенедиктова «нельзя отнять таланта стихотворческого, но он не поэт» и многими «в наше прозаическое время» лишь принят за поэта. Этого приговора Белинский не изменил и впоследствии и не раз, так или иначе, повторял его. Гром похвал постепенно стал стихать, общественное мнение заметно трезвело, и в 1842 г., когда Бенедиктов снова выпустил книжку стихов, её встретили довольно сдержанно.

Бенедиктов тогда стал мало писать, даже почти замолк на целые десять лет (1845 - 1855) и снова взялся за перо, уже как певец гражданских мотивов, в годину крымской войны и начала нового царствования. Поддавшись общему прогрессивному настроению, Бенедиктов в своём новом стихотворном цикле отразил мысли большинства, но остался тем же ритором, которому недостаток чуткости и образования не дал долго идти за общественным увлечением, и быстро исписался. Самоё имя его стало постепенно забываться и скоро погрузилось в пучину окончательного забвения. Переживший себя Бенедиктов умер 14 апреля 1873 г.

Основные черты творчества Бенедиктова - напряжённая аффектация настроения, надуманность образов, вычурность выражений. Наивной читательской массе 30 - 40-х годов, которая не умела оценить величавую и целомудренную прелесть поэзии Пушкина и упоённо восхищалась Марлинским, нравились и «меч молний», которым «опоясалось море»; и грудь, которая «станет священным гробом», и «мох забвения на развалинах любви», и «морозный пар бесстрастного дыханья», падающий на «пламя красоты», и «шипучее сердце порока», Бенедиктов тогда вполне соответствовал эпохе господства над умами Кукольника, Брюллова, Сенковского, Булгарина и Греча. За искренний жар страсти Бенедиктов выдавал ухарство самого вульгарного пошиба: соловей «дробью прыснул»; о глазах красавицы Бенедиктов говорил: «два голландские алмаза - глазки, глазки - у! - беда!», «Плутяга», Бахус Рубенса «алый ротик свой разинул». Римский папа «взял громаду всей Европы в перегиб - и об гроб Христов расшиб». Юпитера Бенедиктов величает «шутом-потешником» и «старым чёртом».

Отсутствие чувства меры доводило Бенедиктова до прямой порнографии. Свою искусственность Бенедиктов не только сознавал, но возводил в эстетический канон и внушал поэту: «Чтоб выразить таинственные муки, чтоб сердца огнь в словах твоих изник, - изобретай неслыханные звуки, выдумывай неведомый язык». Так буквально он и поступал; Я. П. Полонский даже составил «Алфавитный список слов, сочинённых Бенедиктовым, видоизменённых или никем почти не употребляемых, встречающихся в его стихотворениях». Среди них встречаются такие, как «возблагодать», «льдоребрый», «мужественность», «нетоптатель», «сентябревый», «яичность».

По существу Бенедиктов был прав, признавая за поэтом державную прерогативу некоторой свободы в обращении с языком, но своими безвкусными неологизмами он только доказал, что сам он, по размерам своего дарования, на эту свободу посягать не должен был. Всё же для развития и усложнения русской стихотворческой техники Бенедиктов сумел кое-что сделать и начал торить ту дорогу, по которой много лет спустя пошёл Бальмонт, и в его «гремучих напевах», где слышны «литавры и бубны созвучий», изредка бывала неподдельная красота слова, попадались отдельные, вне связи и системы, ценные мысли, но эта малая и лучшая часть его творчества тонет в море банальщины, эффектничанья и пустозвонной трескотни.

Мотивы поэзии Бенедиктова просты и незамысловаты и редко выходят из области любви и природы, к которым Бенедиктов относится без особой вдумчивости, с наивным обывательским эпикуреизмом. Тем же обывателем остался Бенедиктов и в своих гражданских мотивах, на первых порах примиривших с ним даже критику, после Белинского вообще сурово смотревшую на него. В них разнузданная муза Бенедиктова предстала уже «одета запросто, застёгнута по шею, без колец, без серёг». Он обращался к писателю: «гласом добрым воззови, и зов твой, где бы ни прошёл он, пусть духом мира и любви и в самом громе будет полон! Огнём свой ополчи глагол лишь на нечестие земное и - с Богом - ратуй против зол!»

В общих чертах он верно понимал дух новой эпохи, когда, встречая наступающий 1857 г., писал: «Кое-что сказалось с разных уголков, много завязалось новых узелков… Время полюбило правду, наголо, правда ж дай, чтоб было всё вокруг светло!.. И не одолеют чуждых стран мечи царство, где светлеют истины лучи». Такие азбучные поучения в те печальные годы царствования Александра II для многих звучали и тепло, и ново.

Конечно, не дешёвым либерализмом и не дешёвой эротикой спасается в литературе от полного забвения имя Бенедиктова. Как верно подметил ещё Пушкин, он несомненный, хотя и примитивный, художник слова, как такового, и справедливо сказал о нём позднейший критик: «Любитель славы, любовник слова, он в истории русской словесности должен быть упомянут именно в этом своём качестве, в этой своей привязанности к музыке русской речи».

Бенедиктов много и удачно переводил (из Мицкевича, Гюго, Теофиля Готье, Петефи, Козара, Медо Пучича).

Собрание его стихотворений вышло в 3 томах в 1856 г.; посмертное издание выпущено и издано товариществом Вольф в 1883 - 1884 годах, под редакций Я. П. Полонского и переиздано в 1902 г.

Н. Лернер