Иосиф Уткин

Уткин Иосиф Павлович [14 (27) мая 1903, станция Хинган, ныне Хинганск, Хабаровского края - 13 ноября 1944, под Москвой; похоронен на Новодевичьем кладбище], русский поэт.
Иосиф Уткин. Josef Utkin

В поэме «Повесть о рыжем Мотэле» (1925), «Первой книге стихов» (1927) и других сборниках - сочетание революционного пафоса с лиризмом; быт провинциального еврейства.

Подробнее

Фотогалерея (11)

Кнопка «Помочь сайту» Кнопка «Помочь сайту»

Стихи (20):

Сестра

Когда, упав на поле боя -
И не в стихах, а наяву, -
Я вдруг увидел над собою
Живого взгляда синеву,

Когда склонилась надо мною
Страданья моего сестра, -
Боль сразу стала не такою:
Не так сильна, не так остра.

Меня как будто оросили
Живой и мёртвою водой,
Как будто надо мной Россия
Склонилась русой головой!..

1943


Ты пишешь письмо мне

На улице полночь. Свет догорает.
Высокие звёзды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,
В пылающий адрес войны.

Как долго ты пишешь его, дорогая,
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвётся такая любовь!

…Давно мы из дома. Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят,
Но тот, кого помнят,
Как дома - и в дыме войны!

Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь
И родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной…

Мы скоро вернёмся. Я знаю. Я верю.
И время такое придёт:
Останутся грусть и разлука за дверью
И в дом только радость войдёт.

И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтём.

1943


Поэту

Нелепая эта идея -
На возраст коситься в стихах,
Писать: угасаю… седею…
И ох, дорогая, и ах!

Напротив: седин не касаясь,
Тверди, не жалея труда:
«Я молод, - тверди. - Я красавец.
Я юн… и ещё хоть куда!»

Пускай в это верится слабо,
Ты всё-таки цели достиг:
Не выйдет любовь… то хотя бы
Получится радостный стих…

Февраль 1939


Доброе слово

От доброго слова собака моя
Срывается с места, кружится юлою,
Визжит, колбасится: довольна! ая…
Я, кажется, скоро… собакой завою.

Кто знает жестокий и тихий твой нрав?
Не тронув тебя ни стихами, ни плачем -
Как пудель, уставясь и морду задрав, -
Не трону ль тебя я страданьем собачьим?

И как бы я ни был измучен и слаб,
Но если окликнешь… по первому звуку
Я кинусь со всех четырёх своих лап
Лизать эту нежную женскую руку.

И мир прояснится от пальцев твоих,
И в мире, где столько собак и вопросов,
Счастливей не будет вот этих двоих
От доброго слова визжащих барбосов!..

Декабрь 1938


Стихи о потерянной собаке

О, как это близко и знаемо!
…Толпа тротуаром плывёт,
А пёс, потерявший хозяина,
Во мне его ищет… И вот

Он тычется мордой в прохожих…
Обнюхает боты, пальто,
Посмотрит - как будто похожий,
А в душу заглянет - не то!

Жестоко разлукой терзаемый,
Я чувством собачьим томим:
Я тоже утратил хозяина
Над сердцем дурацким моим.

И в банде красавиц прохожих
Кидаюсь, как пёс, под авто,
Я тоже встречаю похожих
И в ужасе вижу - не то!

1938


***

На столе - бутылка водки,
Под столом - разбитый штоф.
Пью и плачу я… ах, вот как
Обернулась ты, любовь!

Я - и душу, я - и тело…
Я и водку начал пить…
Для меня ты не хотела
Юбки новой позабыть.

Ах, всё чаще, чаще, чаще
Вижу я твоё манто.
Проезжает моё счастье
В лакированном авто.

Юбка, шляпка дорогая,
Сумка с модным ремешком…
Наплевать… Любовь, я знаю,
Ходит под руку пешком.

Он не знает, он не спросит,
Любишь ты или шалишь.
Поиграет он и бросит,
И укатит в свой Париж.

Побледнеют твои губы,
Ручка высохнет твоя…
Кто тебя тогда полюбит,
Парижаночка моя?

Кто такая - не она ли
Ходит в кофте голубой?..
На каком-нибудь канале,
Может, свидимся с тобой?

1935 (?)


Лыжни

Вы уедете, я знаю,
За ночь снег опять пройдёт.
Лыжня синяя, лесная
Постепенно пропадёт.

Я опять пойду средь просек,
Как бывало в эти дни.
Лесорубы, верно, спросят:
«Что ж вы, Павлович, одни?..»

Как мне гражданам ответить?
О себе не говорю!
Я сошлюсь на сильный ветер
И, пожалуй, закурю.

Ну, а мне-то… Ну, а мне-то?..
Ветра нет… ведь это ж факт…
Некурящему поэту
Успокоить сердце как?

Или так и надо ближним,
Так и надо без следа,
Как идущим накрест лыжням,
Расходиться навсегда?..

1935


Философское

Мы с тобою станем старше.
Загрустим. Начнём седеть.
На прудах на Патриарших
Не придётся нам сидеть.

Потолчём водицу в ступе,
Надоест, глядишь, толочь -
Потеснимся и уступим
Молодым скамью и ночь.

И усядется другая
На скамью твою, глядишь..
Но пока что, дорогая,
Ты, по-моему, сидишь?

И, насколько мне известно,
Я! - не кто-нибудь другой -
Занимаю рядом место
С этой самой дорогой.

Так пока блестит водица
И не занята скамья,
Помоги мне убедиться
В том, что эта ночь - моя!

1935


Патриаршие пруды - сквер в Москве.

Типичный случай

Двое тихо говорили,
Расставались и корили:
«Ты такая…»
«Ты такой!..»
«Ты плохая…»
«Ты плохой!..»
«Уезжаю в Лениград…
Как я рада!» «Как я рад!!!»

Дело было на вокзале,
Дело было этим летом,
Всё решили. Всё сказали.
Были куплены билеты.

Паровоз в дыму по пояс
Бил копытом на пути:
Голубой курьерский поезд
Вот-вот думал отойти.
«Уезжаю в Лениград…
Как я рада!» «Как я рад!!!»

Но когда… чудак в фуражке,
Поднял маленький флажок,
Паровоз пустил барашки,
Семафор огонь зажёг…

Но когда… двенадцать двадцать
Бьёт звонок. Один. Другой.
Надо было расставаться…
«До-ро-гая!»
«До-ро-гой…»
«Я такая!»
«Я такой!»
«Я плохая!»
«Я плохой!»
«Я не еду в Ленинград…
Как я рада!» «Как я рад!!!»

Ноябрь 1935


Сердце

Ничего не пощадили -
Ни хорошее, ни хлам.
Всё, что было, разделили,
Разломали пополам.

Отдал книги, отдал полки…
Не оставил ничего!
Даже мелкие осколки
Отдал сердца своего.

Всё взяла. Любую малость -
Серебро взяла и жесть.
А от сердца отказалась.
Говорит - другое есть.

Июль 1935


Комсомольская песня

Мальчишку шлёпнули в Иркутске.
Ему семнадцать лет всего.
Как жемчуга на чистом блюдце,
Блестели зубы
У него.

Над ним неделю измывался
Японский офицер в тюрьме,
А он всё время улыбался:
Мол, ничего «не понимэ».

К нему водили мать из дому.
Водили раз,
Водили пять.
А он: «Мы вовсе не знакомы!..»
И улыбается опять.

Ему японская «микада»
Грозит, кричит: «Признайся сам!..»
И били мальчика прикладом
По знаменитым жемчугам.

Но комсомольцы
На допросе
Не трусят
И не говорят!
Недаром красный орден носят
Они пятнадцать лет подряд.

…Когда смолкает город сонный
И на дела выходит вор,
В одной рубашке и кальсонах
Его ввели в тюремный двор.

Но коммунисты
На расстреле
Не опускают в землю глаз!
Недаром люди песни пели
И детям говорят про нас.

И он погиб, судьбу приемля,
Как подобает молодым:
Лицом вперёд,
Обнявши землю,
Которой мы не отдадим!

1934


Микада - от «микадо»: титул японского императора.

Песенка

Подари мне на прощанье
Пару милых пустяков:
Папирос хороших, чайник,
Томик пушкинских стихов…

Жизнь армейца не балует,
Что ты там ни говори!..
Я б хотел и поцелуи
Захватить, как сухари.

Может, очень заскучаю,
Так вот было бы в пути
И приятно вместо чаю
Губы тёплые найти.

Или свалит смерть под дубом.
Всё равно приятно, чтоб
Отогрели твои губы
Холодеющий мой лоб.

Подари… авось случайно
Пощадят ещё в бою,
Я тогда тебе и чайник,
И любовь верну свою!

1933


Последнее письмо

Нет, что-то есть такое выше
Разлук и холода в руке!
Вы снились мне, и вас я слышал
На лазаретном тюфяке.

И это вас, когда потухло,
Я у груди пронёс назад,
Как девочка больную куклу,
Как руку раненый солдат…

Вы на далёком повороте,
Ни враг, ни друг и не родня…
Но нет, но нет, вы не уйдёте…
Вы не уйдёте от меня!

Нет, даже предаваясь плоти
С другим - вы слышите: с другим! -
Вы нежность вашу назовёте
Библейским именем моим.

И это выше, выше, выше
Разлук и холода в руке!
Вы снились мне… И вас я слышал
На лазаретном тюфяке.

Мне и теперь былое, право,
Переболеть не удалось.
И надо мною ваша слава
Густых тропических волос.

И я, как в милом сновиденье,
Всё принимаю, без границ,
Всё… Даже узкое презренье
Полуприщуренных ресниц.

1928


Синица

Мне всегда зимою снится -
Этот сон я берегу -
Серебристая синица
Звонко плачет на снегу.
А подвыпивший прохожий
Метит камнем в певчий цвет.
Правда? как это похоже
На твою судьбу, поэт!..
В мае нежность постучится,
Грея крыши, плавя снег,
И влюбился под синицу
Тот же самый человек!
В день, когда борьба воскреснет,
Он согреет гнев и пыл
Боевой, походной песней -
Той, что я ему сложил!..

Ты, поэт, борьбой измучен?
Брось,
Борьба во всём права!
Гнев и нежность нас научат
Уважать твои слова…

[1927]


Стихи о дружбе

Я думаю чаще и чаще,
Что нет ничего без границ,
Что скроет усатая чаща
Улыбки приятельских лиц,

Расчётливость сменит беспечность,
И вместо тоски о былом
Мы, встретясь,
Былую сердечность
Мальчишеством назовём.

Быть может,
Рассудочной стужей
Не тронем безусых путей.
Быть может,
Мы будем не хуже,
И всё-таки будем не те…

Вот девушку любим и нежим,
А станет жена или мать -
Мы будем всё реже и реже
Любимой её называть…

1926


Слово Есенину

…У людей, которым не по душе
кипенье и цветенье отчизны, которые
сами себя признают негодными для
того, чтобы жить и работать, нельзя
отнимать права умереть…
М. Горький
Красивым, синеглазым
Не просто умирать.
………………….
Он пел, любил проказы,
Стихи, село и мать…

Нам всем дана отчизна
И право жить и петь,
И кроме права жизни -
И право умереть.

Но отданные силой
Нагану и петле, -
Храним мы верность милой,
Оставленной земле.

Я видел, как в атаках
Глотали под конец
Бесстрашные вояки
Трагический свинец.

Они ли не рубили
Бездарную судьбу?
Они ли не любили
И землю,
И борьбу?

Когда бросают женщин,
Лукавых, но родных,
То любят их не меньше
И уходя от них.

Есть ужас бездорожья,
И в нём - конец коню!
И я тебя, Серёжа,
Ни капли не виню.

Бунтующий и шалый,
Ты выкипел до дна.
Кому нужны бокалы,
Бокалы без вина?..

Кипит, цветёт отчизна,
Но ты не можешь петь!
А кроме права жизни,
Есть право умереть.

1926


Эпиграф - строки из статьи М. Горького «О пользе грамотности», написанные в защиту стихотворения Уткина. Горький возражал критику Д. Ханину, опубликовавшему статью («На литературном посту», 1928, No. 1) о мелкобуржуазных уклонах в творчестве Уткина, особенно заметно будто бы сказавшихся на «Слове Есенину».

Мудрость

Когда утрачивают пышность кудри
И срок придёт вздохнуть наедине,
В неторопливой тишине
К нам медленно подходит мудрость.

Издалека. Спокойствием блистая
(Будильник скуп! Будильник слаб!),
Как к пристани направленный корабль,
Она величественно вырастает…

Но вот пришла. И многое - на убыль:
Непостоянство, ветреность, порыв…
И перламутровый разлив
Уж редко открывает губы.

И пусть потом нам девушка приснится,
Пусть женщина перерезает путь, -
Мы поглядим не на тугую грудь,
Мы строго взглянем под ресницы.

И пусть - война. Воинственным азартом
Не вспыхнем, нет, и сабли не возьмём.
Есть умный штаб. Есть штаб, и в нём
Мы прокорпим над паутиной карты.

И ждём побед,
Но в том же мерном круге
(Победы ждём без ревностей глухих)
Не как лукавую любовницу - жених,
Как муж - степенную и верную супругу.

1925


Гостеприимство

Мы любим дом, где любят нас.
Пускай он сыр, пускай он душен.
Но лишь бы тёплое радушье
Цвело в окне хозяйских глаз.

И по любой мудрёной карте
Мы этот странный дом найдём -
Где длинный чай, где робкий фартук,
Где равно - в декабре и в марте -
Встречают солнечным лицом!

1925


Канцеляристка

А. Хребтовой
Где хитрых ног смиренное движенье,
Где шум и дым, где дым и шум, -
Она сидит печальным отраженьем
Своих высокопарных дум.

Глаза расширились, раскинулись, и реже
Смыкается у голубых границ
Задумчивое побережье
Чуть-чуть прикрашенных ресниц.

Она глядит, она глядит в окно,
Где тает небо голубое.
И вдруг… зелёное сукно
Ударило морским прибоем!..

И люди видеть не могли,
Как над столом её, по водам,
Величественно протекли
И корабли, и небосводы.

И как менялась бирюза
В глазах глубоких и печальных,
Пока… не заглянул в глаза
Суровый и сухой начальник…

Я знаю помыслы твои
И то, насколько сердцу тяжко, -
Хоть прыгают, как воробьи,
По счётам чёрные костяшки.

Октябрь 1925


Баллада о мечах и хлебе

За синим морем - корабли,
За синим морем - много неба.
И есть земля -
И нет земли,
И есть хлеба -
И нету хлеба.
В тяжёлых лапах короля
Зажаты небо и земля.

За синим морем - день свежей.
Но холод жгут,
Но тушат жары
Вершины светлых этажей,
Долины солнечных бульваров.
Да горе в том, что там и тут
Одни богатые живут.

У нас - особая земля.
И всё у нас - особо как-то!
Мы раз под осень - короля
Спустили любоваться шахтой.
И к чёрту!
Вместе с королём
Спустили весь наследный дом.

За синим морем - короли.
Туман ещё за синим морем.
И к нам приходят корабли
Учиться расправляться с горем.
Привет!
Мы рады научить
Для нужных битв мечи точить!

[1925]


Повесть о рыжем Мотэле,
господине инспекторе,
раввине Исайе и комиссаре Блох


Глава первая
ДО БЕЗ ЦАРЯ И НЕМНОГО ПОСЛЕ

И дед и отец работали.
А чем он хуже других?
И маленький рыжий Мотэле
Работал
За двоих.
Чего хотел, не дали.
(Но мечты его с ним!)
Думал учиться в хедере,
А сделали -
Портным.
Так что же?
Прикажете плакать?
Нет так нет!
И он ставил десять заплаток
На один жилет.
И…
(Это, правда, давнее,
Но и о давнем
Не умолчишь.)
По пятницам
Мотэле давнэл,
А по субботам
Ел фиш.

Жили-были

Сколько домов пройдено,
Столько пройдено стран.
Каждый дом - своя родина,
Свой океан.
И под каждой слабенькой крышей,
Как она ни слаба, -
Своё счастье,
Свои мыши,
Своя судьба…
И редко,
Очень редко -
Две мыши
На одну щель!
Вот: Мотэле чинит жилетки,
А инспектор
Носит портфель.
И знает каждый по городу
Портняжью нужду одну.
А инспектор имеет
Хорошую бороду
И хорошую
Жену.
По-разному счастье курится,
По-разному
У разных мест:
Мотэле мечтает о курице,
А инспектор
Курицу ест.
Счастье - оно игриво.
Жди и лови.
Вот: Мотэле любит Риву,
Но… у Ривы
Отец - раввин.
А раввин говорит часто,
И всегда об одном:
«Ей надо
Большое счастье
И большой
Дом».
Так мало, что сердце воет,
Воет как паровоз.
Если у Мотэле всё, что большое,
Так это только
Нос.
 - Ну, что же?
Прикажете плакать?
Нет так нет! -
И он ставил заплату
И на брюки
И на жилет.

. . . . . . . . . . . .

Да, под каждой слабенькой крышей,
Как она ни слаба, -
Своё счастье, свои мыши,
Своя
Судьба.
И сколько жизнь ни упряма,
Меньше, чем мало, - не дать.
И у Мотэле
Была мама,
Старая еврейская мать.
Как у всех, конечно, любима.
(Э-э-э…
Об этом не говорят!)
Она хорошо
Варила цимес
И хорошо
Рожала ребят.
И помнит он годового
И полугодовых…
Но Мотэле жил в Кишинёве,
Где много городовых,
Где много молебнов спето
По царской родовой,
Где жил… господин… инспектор
С красивой бородой…
Трудно сказать про омут,
А омут стоит
У рта:
Всего…
Два…
Погрома…
И Мотэле стал
Сирота.
- Так что же?
Прикажете плакать?!
Нет так нет! -
И он ставил заплату
Вместо брюк
На жилет.

. . . . . . . . . . . .

А дни кто-то вёз и вёз.
И в небе
Без толку
Висели пуговки звёзд
И лунная
Ермолка.
И в сонной, скупой тиши
Мыши пугали скрипом.
И кто-то
Шил кому-то
Тахрихим.

«При чём» и «ни при чём»

Этот день был таким новым,
Молодым, как заря!
Первый раз тогда в Кишинёве
Пели не про царя!
Таких дней не много,
А как тот - один.
Тогда не пришёл в синагогу
Господин
Раввин.
Брюки,
Жилетки,
Смейтесь!
Радуйтесь дню моему:
Гос-по-дин по-лиц-мейстер
Сел
В тюрьму!
Ведь это же очень и очень,
Боже ты мой!
Но почему не хохочет
Господин
Городовой?
Редкое, мудрое слово
Сказал сапожник Илья:
«Мотэле, тут ни при чём
Егова,
А при чём - ты
И я».

. . . . . . . . . . . .

И дни затараторили,
Как торговка Мэд.
И евреи спорили:
«Да» или «нет»?
Так открыли многое
Мудрые слова,
Стала синагогою
Любая голова.
Прошлым мало в нынешнем:
Только вой да ной.
«Нет», -
Инспектор вырешил.
«Да», -
Сказал портной.

. . . . . . . . . . . . .

А дни кто-то вёз и вёз.
И в небе
Без толку
Висели пуговки звёзд
И лунная ермолка.
И в сонной скупой тиши
Пёс кроворотый лаял.
И кто-то
Крепко
Сшил
Тахрихим
Николаю!
Этот день был
Таким новым,
Молодым, как заря!
Первый раз тогда в Кишинёве
Пели
Не про царя!

Глава вторая
КИШИНЕВСКИЕ ЧУДЕСА

Чудо первое

Мэд
На базаре
Волнуется.
И не Мэд,
Весь
Ряд:
На вокзал
По улице
Прошёл
Отряд…
Но не к этому
Доводы,
Главное (чтоб он сдох!)
В отряде
С могендовидом
Мотька
Блох!
Идёт по главной улицё,
Как генерал на парад.
И Мэд на базаре волнуется,
И волнуется
Весь ряд.

Чудо второе

Каждому, слава богу,
Каким аршином ни мерь, -
Особая дорога,
Особая дверь.
И - так
Себе,
Понемногу,
В слякоть,
В снег
Идут особой дорогой
Люди весь век.
Радостный путь не многим,
Не всем,
Как компот:
Одни ломают ноги,
Другие -
Наоборот.
Вот!

. . . . . . . . . . . . .

Ветер гнусит у околицы,
Горю раввина вторит.
По торе
Раввин молится,
Гадает раввин
По торе.
Трогает рыжие кончики
Выцветшего талэса:
«Скоро ли всё это кончится?
Сколько ещё осталося?»
Тени свечей,
Проталкиваясь,
Мутно растут
И стынут,
И кажется
Катафалком
Комната над раввином.

«Это прямо наказанье!
Вы слыхали?
Хаим Бэз
Делать сыну обрезанье
Отказался
Наотрез».
Первый случай в Кишинёве!
Что придумал, сукин сын?!
Говорит:
«До-воль-но кро-ви,
Ува-жае-мый рав-вин!!!»

. . . . . . . . . . . . .

Много дорог, много,
Столько же, сколько глаз!
И от нас
До бога,
Как от бога
До нас.

Ещё о первом чуде

И куда они торопятся,
Эти странные часы?
Ой, как
Сердце в них колотится!
Ой, как косы их усы!
Ша!
За вами ведь не гонятся?
Так немножечко назад…
А часы вперёд,
Как конница,
Всё летят, летят, летят…

. . . . . . . . . . . . .

В очереди
Люди
Ахают,
Ахают и жмут:
«Почему
Не дают
Сахару?
Сахару почему не дают?»
«Видимо,
Выдать
Лень ему». -
«Трудно заняться час?
Такую бы жизнь - Ленину,
Хорошую,
Как у нас!» -
«Что вы стоите,
Сарра?
Что может дать
Слепой,
Когда
Комиссаром
Какой-то
Портной?
Ему бы чинить
Рубаху,
А он комиссаром
Тут!..»
В очереди люди ахают,
Ахают
И жмут.

Чудо третье

Эти дни
Невозможно мудры,
Цадики, а не дни!
В серебро золотые кудлы
Обратили они.
Новости каждый месяц.
Шутка сказать:
Жена инспектора весит
Уже не семь,
А пять.
А Мотэле?
Вы не смейтесь,
Тоже не пустяк:
Мотэле выбрил пейсы,
Снял лапсердак.
Мотэле весь перекроен
(Попробовал лучший суп!):
Мотэле смотрит
«В корень»
И говорит
«По су-ще-ству».
Новости каждый месяц,
Шутка сказать:
Жена инспектора весит
Уже не семь,
А пять!
И носик
Почти без пудры.
И глазки -
Не огни…
Эти дни невозможно мудры,
Цадики, а не дни!

. . . . . . . . . . . . .

Много дорог, много,
А не хватает дорог.
И если здесь -
Слава богу,
То где-то -
Не дай бог,
Ох!

…Ветер стих за околицей,
Прислушиваясь, стих:
Инспектор не о себе молится
О других.
Голос молитвы ровен.
Слово сменяется вздохом:
Дай бог
Жене здоровья,
Дай бог
Хворобы Блоху…
Дай бог то и это.
(Многое дай бог, понятно!)
Дай бог сгореть Советам,
Провалиться депутатам…
Зиму смени
На лето,
Выпрями то,
Что смято…
Дай бог и то и это,
Многое дай бог, понятно.

Чудо некишинёвского масштаба

Слишком шумный и слишком скорый
Этих лет многогамный гвалт.
Ой, не знала, должно быть, тора,
И раввин, должно быть, не знал!
Кто подумал бы,
Кто поверил,
Кто поверить бы этому мог?
Перепутались
Мыши, двери,
Перепутались
Нитки дорог.
В сотый век -
И, конечно, не чаще
(Это видел едва ли Ной!) -
По-портняжьему
Робко счастье
И, как счастье,
Неробок портной.
Многогамный, премудрый гомон!..
Разве думал инспектор Бобров,
Что когда-нибудь
Без погромов
Проблаженствует Кишинёв?!
Кто подумал бы,
Кто поверил,
Кто поверить бы этому мог?
Перепутались
Мыши, двери,
Перепутались
Нитки дорог.

Глава третья
НОВОЕ ВРЕМЯ - НОВЫЕ ПЕСНИ

Синагогальная

В синагоге -
Шум и гам,
Гам и шум!
Все евреи по углам:
Ш-ша!
Ш-шу!
Выступает
Рэб Абрум.
В синагоге -
Гам и шум,
Гвалт!

. . . . . . . . .

Рэб Абрум сказал:
«Бо-же мой!»
Евреи сказали
«Беда!»
Рэб Абрум сказал:
«До-жи-ли!»
Евреи сказали:
«Да».

. . . . . . . . .

А раввин сидел
И охал
Тихо, скромно,
А потом сказал:
«Пло-ха!»
Сказал и вспомнил
Блоха.

Почти свадебная

Лебедю в осень снится
Зелень озёрных мест,
Тот, кто попробовал птицы,
Мясо не очень ест.
Мудрый раввин Исайя
Так мудр!
Так мудр!
Почти
Наизусть знает
Почти
Весь талмуд.
Но выглядит всё-таки плохо:
Щукой на мели…
«Мне к комиссару Блоху…»
Его провели.
Надо куда-то деться:
«К чёрту!»
«К небесам!»
«До вас небольшое дельце,
Товарищ комиссар.
У каждого еврея
Должны дочери быть.
И каждому еврею
Надо скорее
Своих
Дочерей сбыть…
Вы - мужчина красивый,
Скажемте:
Зять как зять.
Так почему моей Ривы
Вам бы
Не взять?
Отцу хвалить не годится.
Но, другим не в укор.
Скажу:
Моя девица -
Девица до сих пор».
Белая, белая сажица!
Майский мороз!
Раввину уже кажется,
Что у Блоха…
Короче нос?!
Песня текущих дел
И куда они торопятся,
Эти странные часы?
Ой, как сердце в них колотится!
Ой, как косы их усы!
Ша!
За вами ведь не гонятся!
Так немножечко назад…
А часы вперёд, как конница,
Всё летят.

. . . . . . . . . . . . . .

Этот день был
Небесным громом,
Сотрясением твердынь!
Мэд видала,
Как вышел из дому
Инспектор - без бороды?!
Выбрился,
Честное слово!
Тысяча слов!
И ахал в Кишинёве
Весь Кишинёв.
И собаки умеют плакать,
Плакать, как плачем мы.
Ну, попробуйте, скажем, лапу
Ударить, ущемить?
Да, бывает -
Собака плачет.
А что же тогда человек?
И много текло горячих,
Горьких, солёных рек.
Слёзы не в пользу глазу.
И человек сказал:
«Н-ну!»
Так инспектор потерял сразу
И бороду
И жену.
Хоть жену не совсем утратил,
Но курица стала не та.
Ну, скажем,
Стала его Катя
Курица без хвоста.
«Счастье - оно игриво.
Счастье - сумасброд».
И ждал он терпеливо:
«Наверно назад придёт».
Но… на морозе голого
Долго не греет дым…
И он опустил голову,
Голову без бороды.
Так, окончательно сломан,
Робок, как никогда,
Инспектор
Пришёл к портному,
Чтобы сказать:
«Да».

. . . . . . . . . . . . . .

Маленький, жиденький столик.
(Ножка когда-то была.)
Инспектор сидит и колет
«Текущие дела».
Путь секретарский тяжек:
Столько серьёзных слов!
Сто-лько се-рьёз-ных бу-ма-жек!
И на каждой:
«Блох», «Бобров».
Жутко: контроль на контроле.
Комиссия вот была…
Инспектор сидит и колет
«Текущие дела».
И… он мечтает - не больше
(Что же осталось ему?),
Как бы попасть
В Польшу
И не попасть
В тюрьму…

В общем фокусе

Что значит:
Хочет человек?
Как будто дело в человеке!
Мы все, конечно, целый век
Желаем
Золотые реки.
Все жаждем сахар, так сказать,
А получается иначе;
Да, если хочешь
Хохотать,
То непременно
Плачешь.
Но дайте жизни…
Новый век…
Иной утюг,
Иная крыша,
И тот же самый человек
Вам будет
На голову выше.
Для птицы главное - гнездо.
Под солнцем всякий угол светел.
Вот Мотэле -
Он «от» и «до»
Сидит в сердитом
Кабинете.
Сидит как первый человек.
И «нет как нет»
Здесь не услышишь.
В чём фокус? Тайна?..
Новый век.
Иной утюг,
Иная крыша…
О-о-о время!
Плохо… Хорошо…
Оно и так
И этак вертит.
И если новым
Срок пришёл,
То, значит, старым -
Время смерти!

Погребальная

Комната… тихо… пыльно.
Комната… вечер… синь.
Динькает
Будильник:
Динь…
Динь…
Динь…
Час кончины -
Он приходит
Тихо-тихо,
Не услышишь.
И уходит молча счастье,
И уходят
Мыши.
Только горе неизменно.
Заржавел пасхальный чайник!
И задумаются стены.
И -
Молчанье.
Он заснежит, он завьюжит
В полночь, ветер белорукий…
И совсем теперь не нужен
Ни талмуд,
Ни брюки.
Тихо.
Сумрак нависает.
Не молитва
И не ужин…
Пусть по-новому, Исайя,
Стол тебе послужит.
А потом - к иному краю.
В рай, конечно, не иначе…
Тихо!
Свечи догорают.
Тихо.
Сарра плачет…
О-о-о время!
«Плохо»… «Хорошо»…
Оно и так
И этак вертит,
И если новым
Срок пришёл,
То, значит, старым -
Время смерти…
Да, если новым срок пришёл,
То, значит, старым -
Фэртиг…

Послесловие

До Кракова -
И до Варшавы -
Сорок.
Но лучше, чем всякий город,
Свой, родной город.
Разве дворцом сломите
Маленькие, заплатанные,
Знаете, домики,
Где смеялись и плакали?
Вот вам
И меньше и больше.
Каждому свой мессия!
Инспектору
Нужно Польшу,
Портному -
Россия.
Сколько с ней было пройдено,
Будет ещё пройдено!
Милая, светлая родина,
Свободная родина!
Золото хуже меди,
Если рукам верите…
И Мотэле
Не уедет,
И даже
В Америку.
Не-ет, он шагал недаром
В ногу с тревожным веком.
И пусть он не комиссаром,
Достаточно -
Че-ло-ве-ком!
Можно и без галопа
К месту приехать:
И Мотэле будет штопать
Наши прорехи.

. . . . . . . . . . . .

Милая, светлая родина,
Свободная родина!
Сколько с ней было пройдено,
Будет ещё пройдено!!!

1924 - 1925, Иркутск - Москва


Хедер - школа.
Давнэл - молился.
Тахрихим - саван.
Могендовид - шестиконечная звезда.
Талэс - молитвенное одеяние.
Цадики - мудрецы, учёные.

Биография

Иосиф Павлович Уткин родился 14 мая 1903 на станции Хинган в семье служащего Китайской восточной железной дороги. Очень скоро семья переехала в Иркутск, где и прошли ранние годы будущего поэта.

Иосифу удалось окончить трёхгодичную городскую школу и поступить в четырёхклассное училище, откуда, однако, на четвёртом году учёбы он был исключён - «за плохое поведение и вольномыслие, по совместительству». «Плохое поведение» состояло не только в мальчишеских шалостях. Мальчик пропускал занятия, ибо в это же время работал, - ему пришлось стать кормильцем семьи, брошенной отцом, и пойти «в люди». Иосиф устроился маркёром в биллиардную сибирского «Гранд-Отеля», где приходилось скрываться от школьных учителей, забредавших в ресторан; потом продавал вечерние газеты, разносил телеграммы; служил на кожевенном заводе.

С приходом Октября у 15-летнего Иосифа началась, по его словам, «активная политическая жизнь». Вместе со старшим братом Александром он идёт в рабочую дружину и участвует в антиколчаковском восстании, организованном большевиками. А в мае 1920 он, один из первых иркутских комсомольцев, отправляется добровольцем на Дальневосточный фронт.

Конец 1922 - поворотный момент в биографии Уткина. Он становится репортёром иркутской газеты «Власть труда», и вскоре имя его начинает появляться на страницах сибирских газет и журналов. Так с 19 лет начался его путь поэта.

На страницах «Власти труда» Уткин помещал свои первые стихи - написанные на скорую руку стихотворные репортажи-отклики на то, чем жила в те годы страна. Уткин писал о борьбе с религией, о биче беспризорщины, о горячо им любимой авиации, которая только что начала развиваться. Время от времени появлялись сатирические частушки, высмеивающие нэпмана, обывателя, мещанина и т.п. Печатавшиеся под наивной подписью «Утя», куплеты эти были довольно слабые, «работавшие», однако, на злобу дня.

В 1924 Иркутские губкомы партии и комсомола решают отправить Уткина учиться в Москву. В Москве началась уже настоящая литературная биография Уткина. В конце 1924 - начале 1925 на страницах московских журналов «Огонёк», «Прожектор» и «Смена» появились стихи Уткина о гражданской войне «Рассказ солдата», «Расстрел», «Песня о матери» и др.

Настоящий же успех принесла Уткину поэма «Повесть о рыжем Мотэле». Первое публичное чтение «Повести», состоявшееся во Вхутемасе на литературном вечере, послужило Уткину своего рода путёвкой в поэтическую жизнь. Опубликованная в 4-м номере «Молодой гвардии» за 1925 «Повесть» сразу стала заметным событием литературной жизни. Всех привлёк и заворожил её совершенно оригинальный стиль.

Четырёхлетие с 1925 по 1928 для творческого пути Уткина - период самый сложный и противоречивый. Именно в эти годы формируется его поэтический талант. Почти всё, о чём пишет поэт, он как бы пропускает через собственное лирическое «я» - мы остро чувствуем личность поэта, отношение к изображаемому, свойственное именно ему и никому другому. И в первую очередь - доброту к человеку, будь это герой гражданской войны или наивная «канцеляристка». Гуманность, большая человечность поэзии Уткина сразу была замечена критикой. Жизнерадостность, темперамент молодости обусловливали пристрастие поэта к ярким краскам и блеску, к декоративной росписи. Здесь таилась опасность потерять чувство меры. Но чаще в стихах поэта встречаются удачные поэтические находки; и, как правило, искусство их - в простоте и правдивости аналогии.

Весёлость, даже беззаботность не рождали у Уткина легкомысленного отношения к жизни. Напротив: многие стихи его - от интимной лирики до революционной песни - полны размышлений о судьбе родины и революции, о судьбе женщины, о судьбе своего сверстника… Сейчас, много лет спустя перечитывая эти стихи, мы можем упрекнуть их в некоторой наивности, но в целом они не вызывают у нас категорического несогласия.

Анализ творчества той поры позволяет сделать вывод о том, что его поэзии было свойственно известное противоречие. С одной стороны, она проникнута духом революционного героизма, она гуманна и вполне конкретна: в центре её - молодой современник, с живыми чувствами и мыслями, с естественной потребностью в земных радостях, даваемых мирной жизнью на мирной земле. С другой стороны, сам процесс этой, условно говоря, перенастройки поэтической лиры на новый лад носит несколько демонстративный и декларативный характер, причём тема личной жизни и тема строительства новых общественных отношений в творчестве Уткина подчас кажутся отъединёнными друг от друга. В его произведениях тех лет встречаются строки неожиданные или художественно немотивированные.

В самом начале 1927 вышла «Первая книга стихов» Уткина, составленная из произведений 1923-26 годов. С большой положительной рецензией на неё выступил Луначарский.

Конец 20-х - начало 30-х гг. был сложным периодом творческой биографии Уткина. Поэт одинаково отрицательно относился и к лефовцам, и к конструктивистам, и к платформе РАППа, считая своё творчество, свою литературную позицию ни от кого не зависимыми.

Годы 1930-31 можно назвать периодом искусственно сконструированной поэзии Уткина, или, как он сам назвал большинство стихотворений той поры, - периодом «публицистической лирики». Уткин пишет много стихов в газеты «Правда», «Известия», «Рабочая Москва», «Комсомольская правда» - о Красной Армии и комсомоле, о советской женщине и ударниках стройки, об электрификации и «бдительности у границы»… В 1931 лучшие из газетных стихов Уткина вышли отдельной книжкой под названием «Публицистическая лирика». Рецензия на неё была отрицательной. Нелепый ярлык «мелкобуржуазности» прилип к поэту.

Несомненно, что Уткин и сам не был удовлетворён своим творчеством; а главное - понял, что его добровольное отречение как поэта от самого себя было заблуждением. «Соль» дарования Уткина - глубоко прочувствованный мягкий лиризм. Публицистика была неорганичной для него и потому - «пресной».

Зрелая поэзия Уткина (1933-40) стала выражением этического «я» поэта. По сравнению с творчеством 20-х гг., в 30-е гг. лирика Уткина претерпевает вполне определённую и закономерную эволюцию. Она очищается от накипи декоративных «красивостей» и неуклюжих наивных назиданий. Стих проясняется, всё больше тяготея к народно-песенному. Теперь поэтическое ремесло даётся ему труднее, чем прежде, ибо со зрелостью к поэту пришла строгость и взыскательность.

Лирический герой зрелой поэзии Уткина - это не прежний жизнерадостный юноша, выглядевший порою несколько самодовольным в любовании своей неуёмной бодростью и собственным духовным возмужанием. Это - сдержанный и скромный в выражении чувств человек. Но сами чувства его, равно как и глубоко человечная суть остались неизменными. Неизменным и постоянным качеством поэзии Уткина осталась теплота его к человеку, что особенно заметно сказалось в его любовной лирике.

Но далеко не всё, как видел поэт, свершалось «для любви». Факты нарушения законности в конце 30-х гг. наложили отпечаток на творчество многих советских писателей, в том числе и на поэзию Уткина. Естественно, что некоторые свои вещи Уткин опубликовать в то время не мог. Вдобавок с каждым годом он всё строже и требовательнее относился к своей поэзии, оставляя в столе хорошие стихи о природе, любви и красоте человека. В его сборники, вышедшие в 30-е гг., вошло менее половины им написанного.

Но и та часть поэзии Уткина, которая была известна читателям и слушателям, пользовалась большой любовью и популярностью. Уткин был одним из весьма немногочисленных поэтов-лириков в годы, когда на лирическую поэзию был большой голод; значение его творчества трудно переоценить.

Последняя «мирная» поездка Уткина состоялась летом 1941. Ещё в июне поэт выступал в Севастополе, а в августе он оказался в брянских лесах - в качестве работника фронтовой газеты «На разгром врага».

В сентябре 1941, в бою под Ельней, Уткин был ранен осколком мины - ему оторвало четыре пальца правой руки. Это обстоятельство ни на единый день не вывело поэта из боевых рядов. Стихи свои он диктовал, даже находясь в полевом госпитале. Не прекращал он литературной работы и в Ташкенте, куда был отправлен на излечение. Менее чем за полугодовое пребывание Уткина в Ташкенте им были созданы две книжки фронтовой лирики - «Фронтовые стихи» и «Стихи о героях», а также альбом оборонных песен, написанных совместно с московскими композиторами.

И всё это время Уткин рвался «на линию огня», беспокоя высшие военные органы настойчивыми просьбами послать его на фронт. Наконец, летом 1942 Уткин вновь оказался на Брянском фронте - в качестве спецкора Совинформбюро, от газет «Правда» и «Известия».

В годы войны Уткин испытал большой духовный подъём, пережил как бы второе рождение. Дело было не просто в том, что поэзия Уткина чутко и мгновенно откликалась на ежедневные, совершаемые в боях и в тылу подвиги. Дело было и не в количестве написанных поэтом стихов (менее чем за три с половиной года Уткин написал их больше, чем за всё предвоенное семилетие). Суть и смысл «военного» творчества Уткина в том, что его поэзия поднялась до искусства, необходимого народу в самом прямом и непосредственном значении этого слова.

Поэт дышал этой атмосферой военных лет, потому ему и удалось передать её: трагическую и оптимистическую, героическую и будничную, полную любви к родной земле и презрения к захватчикам её, насыщенную патриотизмом - и местью, великодушием - и беспощадностью.

В войну было создано немало песен на его стихи «Провожала сына мать», «Дед», «Бабы», «Я видел девочку убитую», «Над родиной грозные тучи», «Я видел сам» и др.

Летом 1944 вышел последний сборник произведений Уткина - «О родине, о дружбе, о любви», - маленькая, карманного размера, книжечка, вобравшая в себя лучшее из написанного поэтом.

А 13 ноября 1944 трагически и нелепо оборвалась его жизнь. Возвращаясь с Западного фронта, Уткин погиб в авиакатастрофе, случившейся совсем неподалёку от Москвы. Погиб на взлёте творческого пути, в расцвете дарования, не дожив и до 42 лет.


УТКИН, Иосиф Павлович [15(28). V. 1903, ст. Хинган, ныне Хинганск, Хабаровского края, - 13.XI.1944] - русский советский поэт. Родился в семье железнодорожного служащего. Детство провёл в Иркутске. В 1920-22 служил в Красной Армии. В 1927 окончил Московский институт журналистики. Печататься начал в 1922. Первый крупный литературный успех - «Повесть о рыжем Мотэле» (1925) - поэма о «перевёрнутом» Октябрём быте и укладе провинциального еврейства. В 1927 вышла «Первая книга стихов» Уткина, включившая произведения 1923-26. Сборник заслужил положительный отзыв А. В. Луначарского, отметившего, что поэзия Уткина есть «…музыка перестройки наших инструментов с боевого лада на культурный».

В 1928 Уткин с А. А. Жаровым и А. И. Безыменским ездил за границу; в Италии встречался с М. Горьким. В 1928 Уткин пишет сатирическую поэму-памфлет «Шесть глав». В 1927-32 создаёт поэму «Милое детство» (1933) - о молодом современнике, порвавшем с мещанской роднёй и пришедшем в революцию. По отношению к этой поэме, как и к ряду стихов Уткина 20-х годов, критика высказала упрёки в абстрактном гуманизме и «демобилизационных настроениях» (например, стихотворение «Гитара»). В 1931 вышел сборник Уткина «Публицистическая лирика». Последующие поэтические сборники - «Избранные стихи» (1935, 1936), «Стихи» (1935, 1937, 1939), «Лирика» (1939) - включают наиболее зрелые произведения поэта. Сочетание революционного пафоса с мягкой лиричностью сделало поэзию Уткина популярной в 30-е годы. Лирика его со временем освобождается от ложной многозначительности и украшательства, обретает ясный, строгий и простой стиль («Тройка», «Над мирным деревянным бытом…», «Утро», «Счастье» и другие).

В 30-е годы Уткин заведует отделом поэзии в Гослитиздате, работает с молодыми поэтами, много ездит по стране, выступая с чтением стихов. В 1941 он уходит добровольцем на фронт. Осенью 1941 был ранен. После излечения едет на фронт в качестве военного корреспондента. Лирика Уткина военных лет (сборники «Стихи о героях», «Фронтовые стихи», «Я видел сам», все - 1942) напевна, легко переложима на музыку («Заздравная песня», «Гвардейский марш», «Родине», «В дороге»). В лучших стихах поэт достигает глубины и значительности, не теряя лирической проникновенности и задушевности. В 1942-43 пишет прозаическое произведение «Рассказ майора Трухлева» (не завершён). В 1944 вышел последний поэтический сборник Уткина «О родине. О дружбе. О любви». Погиб в авиационной катастрофе под Москвой, возвращаясь с Западного фронта.

Соч.: Стихотворения и поэмы. [Вступ. ст. З. Паперного], М., 1961; Стихотворения и поэмы. [Вступ. ст. А. Саакянц], М. - Л., 1966.

Лит.: Луначарский А. В., Собр. соч., т. 2, М., 1964, с. 317-19, 327-29, 348-53; Сельвинский И., Поэзия Иосифа Уткина, «Лит. газета», 1944, 2 дек.; Саакянц А., Иосиф Уткин. Очерк жизни и творчества, М., 1969; В ногу с тревожным веком. Воспоминания об Иосифе Уткине, М., 1971; Тарасенков Ан., Рус. поэты XX века. 1900-1955. Библиография, М., 1966.

А. А. Саакянц

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 7. - М.: Советская энциклопедия, 1972


УТКИН Иосиф Павлович [1903] - современный поэт. Родился в интеллигентной еврейской семье в Китае, на ст. Хинган Восточно-Китайской ж. д. Учился в Иркутской гимназии. В 1920 ушёл добровольцем в Красную армию. Печатается с 1923.

Большинство стихотворений Уткина первого периода посвящено темам войны - гражданской и империалистической. Для поэта характерна романтическая трактовка этих тем и своего рода эстетское приукрашивание войны: «Красивые, во всём красивом, они несли свои тела…». «А впереди, как лебедь тонкий,… скакал безусый офицер». Уткин восторженно воспевает бои, атаки, часто поэтизируя военный героизм сам по себе, безотносительно к его цели («Атака», «Барабанщик» и др.). В стихах о войне отразился отвлечённый гуманизм поэта, затушёвывающего социальную сущность империалистической и гражданской войн. Особенно в этом отношении показательна «Песня о матери» [1925], в которой мать проклинает сына, вернувшегося с фронта, за то, что он убил «семнадцать».

Наиболее популярное произведение Уткина - «Повесть о рыжем Мотэле» [1924-1925]. Её основной мотив - отстаивание права маленького человека из трудящейся бедноты на счастливую жизнь. Правда, счастье понимается в «Повести» узко, лишь как личное благополучие. Главный герой - портной Мотеле - является по существу мечтателем, а не активным борцом за переделку действительности. Он противопоставляет счастью богачей свою полунищую судьбу обойденного, но не поднимается до сознательной ненависти к ним. Тонкий юмор и лёгкая ирония, передача интонации еврейского языка, лексики еврейского местечка, употребление языковых образов, тесно связанных с изображаемым бытом («Висели пуговки звёзд и лунная ермолка», «Дни затараторили, как торговка Мэд»), придают своеобразный отпечаток, лирическую окрашенность всему произведению. Поэма насыщена бодростью, оптимизмом - настроениями, характерными для всего творчества Уткина.

В последующие годы в поэзии Уткина прорываются иногда настроения успокоенности. Переход от гражданской войны к нэпу воспринимается поэтом как осуществление заветной мечты о тихом счастьи: «Мне за былую муку покой теперь хорош».

Эти настроения были недолговременны, и в своих дальнейших стихах Уткин стремится ответить на новые запросы современности. В произведениях «Герой нашего времени», «По дороге домой» [1934] выступает лирический образ поэта-интеллигента, жалующегося на свою неполноценность, пытающегося найти нужные слова, новые темы, стоящие на уровне эпохи. Поэту «хочется встать эпохе во фланг и рост», среди пролетариата ищет он «героя из героев».

В дальнейшем [1934-1935] Уткин опять возвращается к темам гражданской войны («Песня о ресторане «Крит», «Сибирская песня», «Комсомольская песня», «Бой»). В этих стихах Уткин рвёт с былыми эстетствующими тенденциями, стремясь реалистически осмыслить действительность. Обновляется словарь Уткина, удачно использующего иногда художественные приёмы фольклорного, частушечного творчества («Батя», 1934). Поэзии Уткина свойственны жизнерадостный, весёлый юмор, задушевный лиризм, острота и меткость характеристик отдельных персонажей. Но наряду с этим язык временами небрежен, образы не отточены и штампованы, отделка стиха недостаточна.

Библиография: I. Повесть о рыжем Мотеле, господине инспекторе, раввине Иссайе и комиссаре Блох, М., 1926 (неск. изд.). Первая книга стихов, Гиз, М., 1927 (5-е изд., М., 1931); Изморозь, М., 1927; Герой нашего времени, «Молодая гвардия», 1930, № 1, Публицистическая лирика, изд. «Огонёк», М., 1931; Стихи о войне, Гихл, М., 1933; Милое детство. Поэма, изд., «Молодая гвардия», М., 1933; Избранные стихи, Гослитиздат, М., 1935 и М., 1936; Стихи, изд. «Молодая гвардия», [М.], 1935; Стихи, издание, «Советский писатель», Москва, 1937.

Н. Любович

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939