Николай Рубцов

Поэт

Глебу Горбовскому
Трущобный двор.
                Фигура на углу.
Мерещится, что это Достоевский.
И ходит холод ветреный и резкий.
И стены погружаются во мглу.
Гранитным громом
                 грянуло с небес!
Весь небосвод в сверкании и в блеске!
И видел я, как вздрогнул Достоевский,
как тяжело ссутулился, исчез.
Не может быть,
               что это был не он!
Как без него представить эти тени,
и странный свет,
                 и грязные ступени,
и гром, и стены с четырёх сторон?!

Я продолжаю верить в этот бред,
когда в своё притонное жилище
по коридору,
             в страшной темнотище,
отдав поклон,
              ведёт меня поэт…
Он, как матрос, которого томит
глухая жизнь в задворках и в угаре.
- Какие времена на свете, Гарри!..
- О! Времена неласковые, Смит…

В моей судьбе творились чудеса!
Но я клянусь
             любою клятвой мира,
что и твоя освистанная лира
ещё свои поднимет паруса!

Ещё мужчины будущих времён,
(да будет воля их неустрашима!) -
разгонят мрак бездарного режима
для всех живых и подлинных имён!

…Ура, опять ребята ворвались!
Они ещё не сеют и не пашут.
Они кричат,
они руками машут!..
Они как будто только родились!
Они - сыны запутанных дорог…
И вот,
       стихи, написанные матом,
ласкают слух отчаянным ребятам,
хотя, конечно, всё это - порок!..

Поэт, как волк, напьётся натощак,
и неподвижно,
              словно на портрете,
всё тяжелей сидит на табурете.
И все молчат, не двигаясь никак…
Он говорит,
            что мы - одних кровей,
и на меня указывает пальцем!
А мне неловко выглядеть страдальцем,
и я смеюсь,
            чтоб выглядеть живей!

Но всё равно опутан я всерьёз
какой-то общей нервною системой:
случайный крик, раздавшись над богемой
доводит всех
             до крика и до слёз!
И всё торчит:
в дверях торчит сосед!
Торчат за ним
              разбуженные тётки!
Торчат слова!
Торчит бутылка водки!
Торчит в окне таинственный рассвет.

Опять стекло оконное в дожде.
Опять удушьем тянет и ознобом…
…Когда толпа
             потянется за гробом,
ведь кто-то скажет: «Он сгорел… в труде.»

Ленинград, 1 - 9 июля 1962


Читает Николай Рубцов