Александр Галич

Мир в рупоре

Ночь легла, как всегда черна,
Как всегда по небу созвездья рассыпав.
И врывался ветер в рамы окна,
И за станицей шумели липы.
А он сидел, наклонясь над столом.
Он морщил лоб, настойчив и зол,
Модель росла, и время росло,
И груды частей заполняли стол.
Под тонкой ножовкой скрипела жесть,
Болтов чугунных упруг зажим,
Они ложились метрами рельс,
Через границы и рубежи,
Они ложились, как медь проводов,
Как фонарей станционных огни,
Они ложились, как грохот и кровь,
Ударно пульсирующей страны,
Они ложились в упругие шайбы,
Скованы твёрдой, настойчивой волей,
Чтоб завтра, туркменка школьница Зайбет
Могла услыхать Ленинградца Колю,
Чтоб завтра по волнам эфира ринуться,
Чтоб завтра греметь им в ответном марше,
Чтоб завтра ударно в год одиннадцатый,
Вступила вся пионерия наша.
И он сидел, наклонясь над столом,
Модель росла - и время росло.
По серой доске егозил рубанок,
Вгрызаясь в дерева плотную толщу,
Чтоб завтра здесь пионер Туркестана
Услышал далёкий голос из Польши.
И если тот же горячий рупор
Крикнет, волны эфира меряя:
«А ну! Скажи-ка, Реймиз Арупов,
Что ты сделал для пионерии?»
Он скажет, призывом горя:
«Всё, что я делал, и всё, чем я жил,
Всё для тебя, отряд.
Я забывал про усталость и страх,
Я набирал темп,
Я с бригадою вёл трактора,
На посевную степь
Я рассеивал темь и грязь,
Шёл дорогой побед,
И это всё для тебя, отряд,
Все эти восемь лет».
И он сидел, наклонясь над столом,
И ночь росла, и время росло.
Часы топорщили стрелок кончики,
В комнате тени легли огромны,
И на столе стоял законченным,
Ламповый радиоприёмник.

1932