Ярослав Смеляков

Вор

Бывают такие бессонные ночи:
лежишь на кровати - скрипит кровать,
и ветер, конечно, не много, не очень,
но всё же пытается помешать.

И дождик, невзрачный, унылый и кроткий,
падает на перезревшие ветки,
и за фанерною перегородкой
вздыхает беременная соседка.

В такую-то полночь (верьте не верьте),
потупив явно стыдливый взор
и отстранив назойливый ветер,
в форточку лезет застенчивый вор.

Мне неудобно, мне даже стыдно.
Что он возьмёт - черновики?
Где ж это, братцы читатели, видно,
чтоб похитители крали стихи?

Ему же надо большие узлы,
шубы, костюмы, салфетки и шторы.
Нет у меня ничего и, увы,
будет, наверно, не скоро.

Думаю я: ну ладно, что ж,
трудно бедняге - привычка.
В правой руке - настоящий нож,
в левой руке - отмычка.

Лезет в окно, а оно гремит
джаз-бандом на вечеринке.
Фонарь зажигает - фонарь не горит
(наверно, купил на рынке).

На стул натолкнулся, порвал штаны.
Конечно, ему незнакомо…

Зажёг я свет и сказал: - Гражданин,
садитесь, будьте как дома.
Уж вы извините, что я не одет,
вы ведь не предупредили,
вы ж за последние двадцать лет
даже не заходили.
Быть может, не нравится вам разговор,
но я не о вашей вине ведь.
Оно, конечно, вы опытный вор,
вам это дело виднее.
Но вам неудобно на улице - дождь,
ещё, чего доброго, схватите грипп.

И вор соглашается: - Нет, отчего ж,
давайте поговорим.

Потом я мочалил над примусом спички
(«Не разжигается, стерва!»),
а вор в это время своею отмычкой
пытался открыть консервы.

И только когда колбаса подгорела
и чайник устал нагибаться,
я бухнул:
- Мне кажется, устарела
ваша квалификация.
Мне кажется (в этом уверен я),
что за столом не мы,
не просто два человека сидят,
а старый и новый мир.
Один этот - новый и нужный нам,
растущий из года в год.
Один этот - наш - выдвигает план
и выполняет его.
Один этот, - я даже захлебнулся
и ложечкой помахал, -
один этот бьётся горячим пульсом
в каждой строке стиха.
В одном этом мы вырастаем и любим,
в одном этом парни отвагой горят.
Один этот вас называет «люмпен»
и добавляет «пролетариат».
И вы, представитель другого мира,
попавший к строителям невзначай,
сидите в чужой коммунальной квартире
и пьёте взращённый ударником чай,
едите из этих весёлых тарелок,
готовых над вами смеяться.
Она действительно устарела,
ваша квалификация.
Вы мимо труда,
пятилетки мимо
ходите мокрою ночью,
и это когда нам необходимы
профессор и чернорабочий.
Ах, в чью стенгазету,
зачем и кому
вам написать, неодетому:
«Товарищ завком, оглянись, ау!»,
«Охрана труда, где ты?»
И знаете что? Я придумал исход:
идите, пожалуй, хоть к нам на завод.
У вас накопилась какая-то ловкость,
научитесь быстро. И скоро
вы будете в новой просторной спецовке
стоять над гудящим мотором.
Вам в руки дадут профсоюзный билет,
вам премией будет рубашка.
И мы напечатаем ваш портрет
в нашей многотиражке.
Вы нам поможете, мы проведём
пятилетку в четыре года.
Вы в комнату эту войдёте и днём
и даже с парадного входа.

Рассвет начинается. Лампа горит.
По небу плывут облака.
А вор улыбается и говорит:
- Спасибо, товарищ. Пока.

1932