Николай Асеев

Чернышевский

Сто довоенных
              внушительных лет
стоял
      Императорский университет.
Стоял,
       положив угла во главу
умов просвещенье
                 и точность наук.
Но точны ль
            пределы научных границ
в ветрах
         перелистываемых страниц?
Не только наука,
                 не только зудёж, -
когда-то
         здесь буйствовала молодёжь.
Седые учёные
             в белых кудрях
немало испытывали
                  передряг.
Жандармские шпоры
                  вонзали свой звон
в гражданские споры
                    учёных персон.
Фельдъегерь,
             тех споров конца не дождав,
их в тряской телеге
                    сопровождал.
И дальше,
          за шорох печористых рек,
конвойным их вёл
                 девятнадцатый век.
Но споров тех пылких
                     обрывки,
                              обмылки
летели, как эхо,
                 обратно из ссылки.
И их диссертаций изорванных
                            клочья,
когда ещё ты не вставал,
                         пролетарий,
над синими льдами,
                   над царственной ночью,
над снами твоими,
                  кружась, пролетали.
Казалось бы - что это?
                       Парень-рубаха,
начитанник Гегеля
                  и Фейербаха,
не ждя для себя
                ни наград,
                           ни хваленья,
встал первым из равных
                       на кряж поколенья.
Да кряж ли?
            Смотрите -
                       ведь мёртвые краше
того,
      кто цепями прикован у кряжа,
того,
      кто, пятой самолюбье расплющив,
под серенькой
              русского дождика
                               хлющей
стоит,
       объярмован позорной доскою,
стоит,
       нагружён хомутовой тоскою.
Дорога плохая,
               погода сырая…
Вот так и стоит он,
                    очки протирая,
воды этой тише,
                травы этой ниже,
к бревну издевательств
                       плечо прислонивши…
Сто довоенных
              томительных лет
стоял
      Императорский университет.
На север сея, стоял,
                     и на юг
умов просвещенье
                 и точность наук.
С наукой
         власть пополам поделя,
хранили его тишину
                   поделя…
Студенты,
          чинной став чередой,
входили
        в вылощенный коридор.
По аудиториям
              шум голосов
взмывал,
         замирал
                 и сникал полосой.
И хмурые своды
               смотрели сквозь сон
на новые моды
              учёных персон.
На длинные волосы,
                   тайные речи,
на косовороток
               подпольные встречи,
на чёрные толпы
                глухим ноябрём,
на росчерк затворов,
                     на крики: «Умрём!»
На взвитые к небу
                  казацкие плети,
на разноголосые
                гулы столетья,
на выкрик,
           на высверк,
                       на утренник тот,
чьим блеском
             и время и песня
                             цветёт!

1929