Николай Клюев

Клюев Николай Алексеевич [10 (22) октября 1884, д. Коштуги Вытегорского уезда Олонецкой губернии (ныне Вологодской области) - между 23 и 25 октября 1937, Томск], русский поэт.
Николай Клюев. Nikolai Klyuev

Поэзия крестьянской патриархальности, противостоящей индустриальному Западу, стремление открыть в «избяной Руси» древнюю духовную культуру, мистико-романтическая интерпретация русского национального характера, народно-мифологическая символика, религиозность. Сборники «Сосен перезвон» (1912), «Песнослов» (кн. 1-2, 1919), «Изба и поле» (1928), поэма «Погорельщина» (опубликована 1987), «Песнь о Великой Матери» (опубликована 1991). Репрессирован; реабилитирован посмертно.

Подробнее

Фотогалерея (36)

Кнопка «Помочь сайту» Кнопка «Помочь сайту»

Поэмы (4):

Стихи (33):

***

Есть две страны; одна - Больница,
Другая - Кладбище, меж них
Печальных сосен вереница,
Угрюмых пихт и верб седых!

Блуждая пасмурной опушкой,
Я обронил свою клюку
И заунывною кукушкой
Стучусь в окно к гробовщику:

«Ку-ку! Откройте двери, люди!»
«Будь проклят, полуночный пёс!
Кому ты в глиняном сосуде
Несёшь зарю апрельских роз?!

Весна погибла, в космы сосен
Вплетает вьюга седину...»
Но, слыша скрежет ткацких кросен,
Тянусь к зловещему окну.

И вижу: тётушка Могила
Ткёт жёлтый саван, и челнок,
Мелькая птицей чернокрылой,
Рождает ткань, как мерность строк.

В вершинах пляска ветродуев,
Под хрип волчицыной трубы.
Читаю нити: «Н. А. Клюев, -
Певец олонецкой избы!»

25 марта 1937


Разруха

I
Песня Гамаюна

К нам вести горькие пришли,
Что зыбь Арала в мёртвой тине,
Что редки аисты на Украине,
Моздокские не звонки ковыли,
И в светлой Саровской пустыне
Скрипят подземные рули!
Нам тучи вести занесли,
Что Волга синяя мелеет,
И жгут по Керженцу злодеи
Зеленохвойные кремли,
Что нивы суздальские, тлея,
Родят лишайник да комли!
Нас окликают журавли
Прилётной тягою впоследки,
И сгибли зябликов наседки
От колтуна и жадной тли,
Лишь сыроежкам многолетки
Хрипят косматые шмели!
К нам вести чёрные пришли,
Что больше нет родной земли,
Как нет черёмух в октябре,
Когда потёмки на дворе
Считают сердце колуном,
Чтобы согреть продрогший дом,
Но, не послушны колуну,
Поленья воют на луну.
И больно сердцу замирать,
А в доме друг, седая мать...
Ах, страшно песню распинать!
Нам вести душу обожгли,
Что больше нет родной земли,
Что зыбь Арала в мёртвой тине,
Замолк Грицько на Украине,
И Север - лебедь ледяной
Истёк бездомною волной.
Оповещая корабли,
Что больше нет родной земли!

II

От Лаче-озера до Выга
Бродяжил я тропой опасной,
В прогалах брезжил саван красный,
Кочевья леших и чертей.
И как на пытке от плетей,
Стонали сосны: «Горе! Горе!»
Рябины - дочери нагорий
В крови до пояса... Я брёл,
Как лось, изранен и комол,
Но смерти показав копыта.
Вот чайками, как плат, расшито
Буланым пухом Заонежье
С горою вещею Медвежьей,
Данилово, где Неофиту
Андрей и Симеон, как сыту,
Сварили на премноги леты
Необоримые «Ответы».
О книга - странничья киса,
Где синодальная лиса
В грызне с бобряхою подённой, -
Тебя прочтут во время оно,
Как братья, Рим с Александрией,
Бомбей и суетный Париж,
Над пригвождённою Россией
Ты сельской ласточкой журчишь,
И, пестун заводи камыш,
Глядишься вглубь - живые очи, -
Они, как матушка, пророчат
Судьбину - не чумной обоз,
А студенец в тени берёз
С чудотворящим почерпальцем!..
Но красный саван мажет смальцем
Тропу к истерзанным озёрам, -
В их муть и раны с косогора
Забросил я ресниц мережи
И выловил под ветер свежий
Костлявого, как смерть, сига -
От темени до сапога
Весь изъязвлённый пескарями,
Вскипал он гноем, злыми вшами,
Но губы теплили молитву...
Как плахой, поражён ловитвой,
Я пролил вопли к жертве ада:
«Отколь, родной? Водицы надо ль?»
И дрогнули прорехи глаз:
«Я ж украинец Опанас...
Добей Зозулю, чоловиче!..»
И видел я: затеплил свечи
Плакучий вереск по сугорам,
И ангелы, златя убором
Лохмотья елей, ржавь коряжин,
В кошницу из лазурной пряжи
Слагали, как фиалки, души.
Их было тысяча на суше
И гатями в болотной води!..
О Господи, кому угоден
Моих ресниц улов зловещий?
А Выго сукровицей плещет
О пленный берег, где медведь
В недавном милом ладил сеть,
Чтобы словить луну на ужин!
Данилово - котёл жемчужин,
Дамасских перлов, слёзных смазней,
От поругания и казни
Укрылося под зыбкой схимой, -
То Китеж новый и незримый,
То беломорский смерть-канал,
Его Акимушка копал,
С Ветлуги Пров да тётка Фёкла,
Великороссия промокла
Под красным ливнем до костей
И слёзы скрыла от людей,
От глаз чужих в глухие топи.
В немеренном горючем скопе
От тачки, заступа и горстки
Они расплавом беломорским
В шлюзах и дамбах высят воды.
Их рассекают пароходы
От Повенца до Рыбьей Соли, -
То памятник великой боли,
Метла небесная за грех
Тому, кто, выпив сладкий мех
С напитком дедовским стоялым,
Не восхотел в бору опалом,
В напетой, кондовой избе
Баюкать солнце по судьбе,
По доле и по крестной страже...
Россия! Лучше б в курной саже,
С тресковым пузырем в прорубе,
Но в хвойной непроглядной шубе,
Бортняжный мёд в кудесной речи
И блинный хоровод у печи,
По Азии же блин - чурек,
Чтоб насыщался человек
Свирелью, родиной, овином
И звёздным выгоном лосиным, -
У звёзд рога в тяжёлом злате, -
Чем крови шлюз и вошьи гати
От Арарата до Поморья.
Но лён цветёт, и конь Егорья
Меж туч сквозит голубизной
И веще ржёт... Чу! Волчий вой!
Я брёл проклятою тропой
От Дона мёртвого до Лаче.

III

Есть Демоны чумы, проказы и холеры,
Они одеты в смрад и в саваны из серы.
Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей,
Чтоб утолить колтун палящей огневицей,
Холера же с зурной, где судороги жил,
Чтоб трупы каркали и выли из могил.
Гангрена, вереда и повар-золотуха,
Чей страшен едкий суп и терпка варенуха
С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом
Для гостя волдыря с ползучей цепкой ватой
Есть сифилис - ветла с разинутым дуплом
Над желчи омутом, где плещет осетром
Безносый водяник, утопленников пестун.
Год восемнадцатый на родину-невесту,
На брачный горностай, сидонские опалы
Низринул ливень язв и сукровиц обвалы,
Чтоб дьявол-лесоруб повышербил топор
О дебри из костей и о могильный бор,
Несчитанный никем, непроходимый. 
Рыдает Новгород, где тучкою златимой
Грек Феофан свивает пасмы фресок
С церковных крыл - поэту мерзок
Суд палача и черни многоротой.
Владимира червонные ворота
Замкнул навеки каменный архангел,
Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге,
Ах, для славянского ль шелома и коня?!
Коломна светлая, сестру Рязань обняв,
В заплаканной Оке босые ноги мочит,
Закат волос в крови и выколоты очи,
Им нет поводыря, родного крова нет!
Касимов с Муромом, где гордый минарет
Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке
И к Волге-матери протягивают руки.
Но косы разметав и груди-Жигули,
Под саваном песков, что бесы намели,
Уснула русских рек колдующая пряха, -
Ей вести чёрные, скакун из Карабаха,
Ржёт ветер, что Иртыш, великий Енисей,
Стучатся в океан, как нищий у дверей:
«Впусти нас, дедушка, напой и накорми,
Мы пасмурны от бед, изранены плетьми,
И с плеч береговых посняты соболя!»
Как в стужу водопад, плачь, русская земля,
С горючим льдом в пустых глазницах,
Где утро - сизая орлица
Яйцо сносило - солнце жизни,
Чтоб ландыши цвели в отчизне,
И лебедь приплывал к ступеням.
Кошница яблок и сирени,
Где встарь по соловьям гадали, -
Чернигов с Курском - Бык из стали
Вас забодал в чуму и в оспу,
И не сиренью, кисти в роспуск,
А лунным черепом в окне
Глядится ночь давным-давно.
Плачь, русская земля, потопом -
Вот Киев, по усладным тропам
К нему не тянут богомольцы,
Чтобы в печерские оконца
Взглянуть на песноцветный рай,
Увы, жемчужный каравай
Похитил бес с хвостом коровьим,
Чтобы похлёбкою из крови
Царьградские удобрить зёрна!
Се Ярославль - петух узорный,
Чей жар-атлас, кумач-перо
Не сложит в короб на добро
Кудрявый офень... Сгибнул кочет,
Хрустальный рог не трубит к ночи,
Зарю Христа пожрал бетон,
Умолк сорокоустый звон,
Он, стерлядь, в волжские пески
Запрятался по плавники!
Вы умерли, святые грады,
Без фимиама и лампады
До нестареющих пролетий.
Плачь, русская земля, на свете
Злосчастней нет твоих сынов,
И адамантовый засов
У врат лечебницы небесной
Для них задвинут в срок безвестный.
Вот город славы и судьбы,
Где вечный праздник бороньбы
Крестами пашен бирюзовых,
Небесных нив и трав шелковых,
Где князя Даниила дуб
Орлу двуобразному люб, -
Ему от Золотого Рога
В Москву указана дорога,
Чтобы на дебренской земле,
Когда подснежники пчеле
Готовят чаши благовоний,
Заржали бронзовые кони
Веспасиана, Константина.
Скрипит иудина осина
И плещет вороном зобатым,
Доволен лакомством богатым,
О ржавый череп чистя нос,
Он трубит в темь: колхоз, колхоз!
И подвязав воловий хвост,
На верезг мерзостный свирели
Повылез чёрт из адской щели -
Он весь мозоль, парха и гной,
В багровом саване, змеёй
По смрадным бёдрам опоясан...
Не для некрасовского Власа
Роятся в притче эфиопы -
Под чёрной зарослью есть тропы,
Бетонным связаны узлом -
Там сатаны заезжий дом.
Когда в кибитке ураганной
Несётся он, от крови пьяный,
По первопутку бед, сарыней,
И над кремлёвскою святыней,
Дрожа успенского креста,
К жилью зловещего кота
Клубит мятельную кибитку, -
Но в боль берестяному свитку
Перо, омокнутое в лаву,
Я погружу его в дубраву,
Чтоб листопадом в лог кукуший
Стучались в стих убитых души...
Заезжий двор - бетонный череп,
Там бродит ужас, как в пещере,
Где ягуар прядёт зрачками
И, как плоты по хмурой Каме,
Хрипя, самоубийц тела
Плывут до адского жерла -
Рекой воздушною... И ты
Закован в мёртвые плоты,
Злодей, чья флейта - позвоночник,
Булыжник уличный - построчник
Стихи мостить «в мотюх и в доску»,
Чтобы купальскую берёзку
Не кликал Ладо в хоровод,
И песню позабыл народ,
Как молодость, как цвет калины...
Под скрип иудиной осины
Сидит на гноище Москва,
Неутешимая вдова,
Скобля осколом по коростам,
И многопёстрым Алконостом
Иван Великий смотрит в были,
Сверкая златною слезой.
Но кто целящей головнёй
Спалит бетонные отёки:
Порфирный Брама на востоке
И Рим, чей строг железный крест?
Нет русских городов-невест
В запястьях и рублях мидийских...

1934


***
(Из цикла «Ленин»)

Есть в Ленине керженский дух, 
Игуменский окрик в декретах, 
Как будто истоки разрух 
Он ищет в «Поморских ответах». 

Мужицкая ныне земля, 
И церковь - не наймит казённый, 
Народный испод шевеля, 
Несётся глагол краснозвонный. 

Нам красная молвь по уму: 
В ней пламя, цветенье сафьяна, - 
То Чёрной Неволи басму 
Попрала стопа Иоанна. 

Борис, златоордный мурза, 
Трезвонит Иваном Великим, 
А Лениным - вихрь и гроза 
Причислены к ангельским ликам. 

Есть в Смольном потёмки трущоб 
И привкус хвои с костяникой, 
Там нищий колодовый гроб 
С останками Руси великой. 

«Куда схоронить мертвеца», - 
Толкует удалых ватага. 
Позёмкой пылит с Коневца, 
И плещется взморье-баклага. 

Спросить бы у тучки, у звёзд, 
У зорь, что румянят ракиты… 
Зловещ и пустынен погост, 
Где царские бармы зарыты. 

Их ворон-судьба стережёт 
В глухих преисподних могилах… 
О чём же тоскует народ 
В напевах татарско-унылых? 

1918


Красная песня

Распахнитесь, орлиные крылья, 
Бей, набат, и гремите, грома, - 
Оборвалися цепи насилья, 
И разрушена жизни тюрьма! 
Широки черноморские степи, 
Буйна Волга, Урал златоруд, - 
Сгинь, кровавая плаха и цепи, 
Каземат и неправедный суд! 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Пролетела над Русью жар-птица, 
Ярый гнев зажигая в груди… 
Богородица наша Землица, - 
Вольный хлеб мужику уроди! 
Сбылись думы и давние слухи, - 
Пробудился народ-Святогор; 
Будет мёд на домашней краюхе, 
И на скатерти ярок узор. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Хлеб да соль, Костромич и Волынец, 
Олончанин, Москвич, Сибиряк! 
Наша Волюшка - божий гостинец - 
Человечеству светлый маяк! 
От Байкала до тёплого Крыма 
Расплеснётся ржаной океан… 
Ослепительней риз серафима 
Заревой Святогоров кафтан. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Ставьте ж свечи мужицкому Спасу! 
Знанье - брат и Наука - сестра, 
Лик пшеничный, с брадой солнцевласой - 
Воплощенье любви и добра! 
Оку Спасову сумрак несносен, 
Ненавистен телец золотой; 
Китеж-град, ладан Саровских сосен - 
Вот наш рай вожделенный, родной. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 
Верьте ж, братья, за чёрным ненастьем 
Блещет солнце - господне окно; 
Чашу с кровью - всемирным причастьем 
Нам испить до конца суждено. 
   За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой 
   Идём мы на битву с врагами, - 
   Довольно им властвовать нами! 
   На бой, на бой! 

1918


Труд

Свить сенный воз мудрее, чем создать
«Войну и мир» иль Шиллера балладу.
Бредёте вы по золотому саду,
Не смея плод оброненный поднять.

В нём ключ от врат в Украшенный чертог,
Где слово - жрец, а стих - раджа алмазный,
Туда въезжают возы без дорог
С билетом: Пот и Труд многообразный.

Батрак, погонщик, плотник и кузнец
Давно бессмертны и богам причастны:
Вы оттого печальны и несчастны,
Что под ярмо не нудили крестец,

Что ваши груди, ягодицы, пятки
Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом.
В воронку адскую стремяся без оглядки,
Вы Детство и Любовь пугаете Трудом.

Он с молотом в руках,
                      в медвежьей дикой шкуре,
Где заблудился вихрь, тысячелетий страх,
Обвалы горные в его словах о буре,
И кедровая глубь в дремучих волосах.

[1918]


***

Я - посвящённый от народа, 
На мне великая печать, 
И на чело своё природа 
Мою прияла благодать. 

Вот почему на речке-ряби, 
В ракитах ветер-Алконост 
Поёт о Мекке и арабе, 
Прозревших лик карельских звёзд. 

Все племена в едином слиты: 
Алжир, оранжевый Бомбей 
В кисете дедовском зашиты 
До золотых, воскресных дней. 

Есть в сивке доброе, слоновье, 
И в елях финиковый шум, - 
Как гость в зырянское зимовье 
Приходит пёстрый Эрзерум. 

Китай за чайником мурлычет, 
Чикаго смотрит чугуном… 
Не Ярославна рано кычет 
На забороле городском, - 

То богоносный дух поэта 
Над бурной родиной парит; 
Она в громовый плащ одета, 
Перековав луну на щит. 

Левиафан, Молох с Ваалом - 
Её враги. Смертелен бой. 
Но кроток луч над Валаамом, 
Целуясь с ладожской волной. 

А там, где снежную Печору 
Полою застит небосклон, 
В окно к тресковому помору 
Стучится дед - пурговый сон. 

Пусть кладенечные изломы 
Врагов, как молния, разят, - 
Есть на Руси живые дрёмы, 
Невозмутимый, светлый сад. 

Он в вербной слёзке, в думе бабьей, 
В богоявленье наяву, 
И в дудке ветра об арабе, 
Прозревшем Звёздную Москву. 

[1918]


***

Из подвалов, из тёмных углов, 
От машин и печей огнеглазых 
Мы восстали могучей громов, 
Чтоб увидеть всё небо в алмазах, 
Уловить серафимов хвалы, 
Причаститься из Спасовой чаши! 
Наши юноши - в тучах орлы, 
Звёзд задумчивей девушки наши. 

Город-дьявол копытами бил, 
Устрашая нас каменным зевом. 
У страдальческих тёплых могил 
Обручились мы с пламенным гневом. 
Гнев повёл нас на тюрьмы, дворцы, 
Где на правду оковы ковались… 
Не забыть, как с детями отцы 
И с невестою милый прощались… 

Мостовые расскажут о нас, 
Камни знают кровавые были… 
В золотой, победительный час 
Мы сражённых орлов схоронили. 
Поле Марсово - красный курган, 
Храм победы и крови невинной… 
На державу лазоревых стран 
Мы помазаны кровью орлиной. 

Конец 1917 или начало 1918


***

О ели, родимые ели, 
Раздумий и ран колыбели, 
Пир брачный и памятник мой. 
На вашей коре отпечатки, 
От губ моих жизней зачатки, 
Стихов недомысленный рой. 

Вы грели меня и питали 
И клятвой великой связали - 
Любить Тишину-Богомать. 
Я верен лесному обету, 
Баюкаю сердце: не сетуй, 
Что жизнь как болотная гать, 

Что умерли юность и мама, 
И ветер расхлябанной рамой, 
Как гроб забивают, стучит, 
Что скуден заплаканный ужин, 
И стих мой под бурей простужен, 
Как осенью листья ракит, - 

В нём сизо-багряные жилки 
Запёкшейся крови - подпилки 
И критик её не сотрут. 
Пусть давят томов Гималаи, - 
Ракиты рыдают о рае, 
Где вечен листвы изумруд. 

Пусть стол мой и лавка-кривуша - 
Умершего дерева души - 
Не видят ни гостя, ни чаш, - 
Об Индии в русской светёлке, 
Где все разноверья и толки, 
Поёт, как струна, карандаш. 

Там юных вселенных зачатки - 
Лобзаний моих отпечатки - 
Предстанут как сонмы богов. 
И ели, пресвитеры-ели, 
В волхвующей хвойной купели 
Омоют громовых сынов. 

1916 или 1917


Рождество избы

От кудрявых стружек тянет смолью, 
Духовит, как улей, белый сруб. 
Крепкогрудый плотник тешет колья, 
На слова медлителен и скуп. 

Тёпел паз, захватисты кокоры, 
Крутолоб тесовый шоломок. 
Будут рябью писаны подзоры, 
И лудянкой выпестрен конёк. 

По стене, как зернь, пройдут зарубки: 
Сукрест, лапки, крапица, рядки, 
Чтоб избе-молодке в красной щубке 
Явь и сонь мерещились - легки. 

Крепкогруд строитель-тайновидец, 
Перед ним щепа как письмена: 
Запоёт резная пава с крылец, 
Брызнет ярь с наличника окна. 

И когда очёсками кудели 
Над избой взлохматится дымок - 
Сказ пойдёт о красном древоделе 
По лесам, на запад и восток. 

1915 или 1916


***

Не в смерть, а в жизнь введи меня, 
Тропа дремучая лесная! 
Привет вам, братья-зеленя, 
Потёмки дупел, синь живая! 

Я не с железом к вам иду, 
Дружась лишь с посохом да рясой, 
Но чтоб припасть в слезах, в бреду 
К ногам берёзы седовласой, 

Чтоб помолиться лику ив, 
Послушать пташек-клирошанок 
И, брашен солнечных вкусив, 
Набрать младенческих волвянок. 

На мху, как в зыбке, задремать 
Под «баю-бай» осиплой ели… 
О, пуща-матерь, тучки прядь, 
Туман, пушистее кудели, 

Как сладко брагою лучей 
На вашей вечере упиться, 
Прозрев, что веткою в ручей 
Душа родимая глядится! 

[1915]


***

Обозвал тишину глухоманью, 
Надругался над белым «молчи», 
У креста простодушною данью 
Не поставил сладимой свечи. 

В хвойный ладан дохнул папиросой 
И плевком незабудку обжёг. 
Зарябило слезинками плёсо, 
Сединою заиндевел мох. 

Светлый отрок - лесное молчанье, 
Помолясь на заплаканный крест, 
Закатилось в глухое скитанье 
До святых, незапятнанных мест. 

Заломила черёмуха руки, 
К норке путает след горностай… 
Сын железа и каменной скуки 
Попирает берестяный рай. 

1914 или 1916


***

Я люблю цыганские кочевья, 
Свист костра и ржанье жеребят, 
Под луной как призраки деревья 
И ночной железный листопад. 

Я люблю кладбищенской сторожки 
Нежилой, пугающий уют, 
Дальний звон и с крестиками ложки, 
В чьей резьбе заклятия живут. 

Зорькой тишь, гармонику в потёмки, 
Дым овина, в росах коноплю… 
Подивятся дальние потомки 
Моему безбрежному «люблю». 

Что до них? Улыбчивые очи 
Ловят сказки тени и лучей… 
Я люблю остожья, грай сорочий, 
Близь и дали, рощу и ручей. 

[1914]


***

Мне сказали, что ты умерла 
Заодно с золотым листопадом 
И теперь, лучезарно светла, 
Правишь горным, неведомым градом. 

Я нездешним забыться готов, 
Ты всегда баснословной казалась 
И багрянцем осенних листов 
Не однажды со мной любовалась. 

Говорят, что не стало тебя, 
Но любви иссякаемы ль струи: 
Разве зори - не ласка твоя, 
И лучи - не твои поцелуи? 

1913


Осинушка

Ах, кому судьбинушка 
Ворожит беду: 
Горькая осинушка 
Ронит лист-руду. 

Полымем разубрана, 
Вся красным-красна, 
Может быть, подрублена 
Топором она. 

Может, червоточина 
Гложет сердце ей, 
Чёрная проточина 
Въелась меж корней. 

Облака по просини 
Крутятся в кольцо, 
От судины-осени 
Вянет деревцо. 

Ой, заря-осинушка, 
Златоцветный лёт, 
У тебя детинушка 
Разума займёт! 

Чтобы сны стожарные 
В явь оборотить, 
Думы - листья зарные - 
По ветру пустить. 

[1913]


Старуха

Сын обижает, невестка не слухает,
Хлебным куском да бездельем корит;
Чую - на кладбище колокол ухает,
Ладаном тянет от вешних ракит.

Вышла я в поле, седая, горбатая, -
Нива без прясла, кругом сирота…
Свесила верба серёжки мохнатые,
Мёда душистей, белее холста.

Верба-невеста, молодка пригожая,
Зеленью-платом не засти зари!
Аль с алоцветной красою не схожа я -
Косы желтее, чем бус янтари.

Ал сарафан с расписной оторочкою,
Белый рукав и плясун-башмачок…
Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою,
Звон оголосил пролесок и лог.

Схожа я с мшистой, заплаканной ивою,
Мне ли крутиться в янтарь-бахрому…
Зой-невидимка узывней, дремливее,
Белые вербы в кадильном дыму.

[1912]


***

Я молился бы лику заката, 
Тёмной роще, туману, ручьям, 
Да тяжёлая дверь каземата 
Не пускает к родимым полям - 

Наглядеться на бора опушку, 
Листопадом, смолой подышать, 
Постучаться в лесную избушку, 
Где за пряжею старится мать… 

Не она ли за пряслом решётки 
Ветровою свирелью поёт… 
Вечер нижет янтарные чётки, 
Красит золотом треснувший свод. 

[1912]


***

Я обещаю вам сады… 
К. Бальмонт 
Вы обещали нам сады 
В краю улыбчиво-далёком, 
Где снедь - волшебные плоды, 
Живым питающие соком. 

Вещали вы: «Далёких зла, 
Мы вас от горестей укроем, 
И прокажённые тела 
В ручьях целительных омоем». 

На зов пошли: Чума, Увечье, 
Убийство, Голод и Разврат, 
С лица - вампиры, по наречью - 
В глухом ущелье водопад. 

За ними следом Страх тлетворный 
С дырявой Бедностью пошли, - 
И облетел ваш сад узорный, 
Ручьи отравой потекли. 

За пришлецами напоследок 
Идём неведомые Мы, - 
Наш аромат смолист и едок, 
Мы освежительней зимы. 

Вскормили нас ущелий недра, 
Вспоил дождями небосклон, 
Мы - валуны, седые кедры, 
Лесных ключей и сосен звон. 

[1912]


Лес

Как сладостный орган, десницею небесной
Ты вызван из земли, чтоб бури утишать,
Живым дарить покой, жильцам могилы тесной
Несбыточные сны дыханьем навевать.

Твоих зелёных волн прибой тысячеустный,
Под сводами души рождает смутный звон,
Как будто моряку, тоскующий и грустный,
С родимых берегов доносится поклон.

Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы,
И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл,
О том, что Саваоф бронёй неуязвимой
От хищности людской тебя не оградил.

[1912]


Пахарь

Вы на себя плетёте петли 
И навостряете мечи. 
Ищу вотще: меж вами нет ли 
Рассвета алчущих в ночи? 

На мне убогая сермяга, 
Худая обувь на ногах, 
Но сколько радости и блага 
Сквозит в поруганных чертах. 

В мой хлеб мешаете вы пепел, 
Отраву горькую в вино, 
Но я, как небо, мудро-светел 
И неразгадан, как оно. 

Вы обошли моря и сушу, 
К созвездьям взвили корабли, 
И лишь меня - мирскую душу, 
Как жалкий сор, пренебрегли. 

Работник родины свободной 
На ниве жизни и труда, 
Могу ль я вас, как терн негодный, 
Не вырвать с корнем навсегда? 

[1911, 1918]


Голос из народа

Вы - отгул глухой, гремучей, 
Обессилевшей волны, 
Мы - предутренние тучи, 
Зори росные весны. 

Ваши помыслы - ненастье, 
Дрожь и тени вечеров, 
Наши - мерное согласье 
Тяжких времени шагов. 

Прозревается лишь в книге 
Вами мудрости конец, - 
В каждом облике и миге 
Наш взыскующий Отец. 

Ласка Матери-природы 
Вас забвеньем не дарит, - 
Чародейны наши воды 
И огонь многоочит. 

За слиянье нет поруки, 
Перевал скалист и крут, 
Но бесплодно ваши стуки 
В лабиринте не замрут. 

Мы, как рек подземных струи, 
К вам незримо притечём 
И в безбрежном поцелуе 
Души братские сольём. 

1910


Александру Блоку

1

Верить ли песням твоим - 
Птицам морского рассвета, - 
Будто туманом глухим 
Водная зыбь не одета? 

Вышли из хижины мы, 
Смотрим в морозные дали: 
Духи метели и тьмы 
Взморье снегами сковали. 

Тщетно тоскующий взгляд 
Скал испытует граниты, - 
В них лишь родимый фрегат 
Грудью зияет разбитой. 

Долго ль обветренный флаг 
Будет трепаться так жалко?.. 
Есть у нас зимний очаг, 
Матери мерная прялка. 

В снежности синих ночей 
Будем под прялки жужжанье 
Слушать пролёт журавлей, 
Моря глухое дыханье. 

Радость незримо придёт, 
И над вечерними нами 
Тонкой рукою зажжёт 
Зорь незакатное пламя. 

2

Я болен сладостным недугом - 
Осенней, рдяною тоской. 
Нерасторжимым полукругом 
Сомкнулось небо надо мной. 

Она везде, неуловима, 
Трепещет, дышит и живёт: 
В рыбачьей песне, в свитках дыма, 
В жужжанье ос и блеске вод. 

В шуршанье трав - её походка, 
В нагорном эхо - всплески рук, 
И казематная решётка - 
Лишь символ смерти и разлук. 

Её ли косы смоляные, 
Как ветер - смех, мгновенный взгляд… 
О, кто Ты: Женщина? Россия? 
В годину чёрную собрат! 

Поведай: тайное сомненье 
Какою казнью искупить, 
Чтоб на единое мгновенье 
Твой лик прекрасный уловить? 

1910


Отверженной

Если б ведать судьбину твою, 
Не кручинить бы сердца разлукой 
И любовь не считать бы свою 
За тебя нерушимой порукой. 

Не гадалося ставшее мне, 
Что, по чувству сестра и подруга, 
По своей отдалилась вине 
Ты от братьев сурового круга. 

Оттого, как под ветром ковыль, 
И разлучная песня уныла, 
Что тебе побирушки костыль 
За измену судьба подарила. 

И неведомо: я ли не прав 
Или сердце к тому безучастно, 
Что, отверженный облик приняв, 
Ты, как прежде, нетленно прекрасна? 

1910


***

Прошли те времена, когда нелицемерно
Мы верили с тобой в божественность небес,
На звёздную лазурь взирая суеверно
В предчувствии святых несбыточных чудес.

Без чуда небеса, поблёкнув, отсияли,
Души не озарил полночный звездопад,
Украшенный чертог безумно мы искали,
А обрели тюрьму и мрачный каземат.

Безвинною четой, подвергнуты изгнанью,
В краю, где гаснет жизнь в пустынной тишине,
Не верим больше мы обманному сиянью
Созвездий золотых, горящих в вышине.

Сосновый дымный сруб, занесенный метелью,
Для нас стал алтарём таинственно-святым,
Где зажигает сны над снежною постелью,
Как звёзды в небесах, незримый херувим.

1908


***

Я надену чёрную рубаху 
И вослед за мутным фонарём 
По камням двора пройду на плаху 
С молчаливо-ласковым лицом. 

Вспомню маму, крашеную прялку, 
Синий вечер, дрёму паутин, 
За окном ночующую галку, 
На окне любимый бальзамин, 

Луговин поёмные просторы, 
Тишину обкошенной межи, 
Облаков жемчужные узоры 
И девичью песенку во ржи: 

   Узкая полосынька 
   Клинышком сошлась - 
   Не вовремя косынька 
   На две расплелась! 

   Развилась по спинушке, 
   Как льняная плеть, - 
   Нe тебе, детинушке, 
   Девушкой владеть! 

   Деревца вилавого 
   С маху не срубить - 
   Парня разудалого 
   Силой не любить! 

   Белая берёзонька 
   Клонится к дождю… 
   Не кукуй, загозынька, 
   Про судьбу мою!.. 

Но прервут куранты крепостные 
Песню-думу боем роковым… 
Бред души! То заводи речные 
С тростником поют береговым. 

Сердца сон, кромешный, как могила! 
Опустил свой парус рыбарь-день. 
И слезятся жалостно и хило 
Огоньки прибрежных деревень. 

[1908]


***

Любви начало было летом, 
Конец - осенним сентябрём. 
Ты подошла ко мне с приветом 
В наряде девичьи простом. 

Вручила красное яичко 
Как символ крови и любви: 
Не торопись на север, птичка, 
Весну на юге обожди! 

Синеют дымно перелески, 
Насторожённы и немы, 
За узорочьем занавески 
Не видно тающей зимы. 

Но сердце чует: есть туманы, 
Движенье смутное лесов, 
Неотвратимые обманы 
Лилово-сизых вечеров. 

О, не лети в туманы пташкой! 
Года уйдут в седую мглу - 
Ты будешь нищею монашкой 
Стоять на паперти в углу. 

И, может быть, пройду я мимо, 
Такой же нищий и худой… 
О, дай мне крылья херувима 
Лететь незримо за тобой! 

Не обойти тебя приветом, 
И не раскаяться потом… 
Любви начало было летом, 
Конец - осенним сентябрём. 

[1908]


Прогулка

Двор, как дно огромной бочки, 
Как замкнутое кольцо; 
За решёткой одиночки 
Чьё-то бледное лицо. 

Тёмной кофточки полоски, 
Как ударов давних след, 
И девической причёски 
В полумраке силуэт. 

После памятной прогулки, 
Образ светлый и родной, 
В келье каменной и гулкой 
Буду грезить я тобой. 

Вспомню вечер безмятежный, 
В бликах радужных балкон 
И поющий скрипкой нежной 
За оградой граммофон, 

Светлокрашеную шлюпку, 
Вёсел мерную молву, 
Рядом девушку-голубку - 
Белый призрак наяву… 

Я всё тот же - мощи жаркой 
Не сломил тяжёлый свод… 
Выйди, белая русалка, 
К лодке, дремлющей у вод! 

Поплывём мы… Сон нелепый! 
Двор, как ямы мрачной дно, 
За окном глухого склепа 
И зловеще и темно. 

1907


На часах

На часах у стен тюремных, 
У окованных ворот, 
Скучно в думах неизбежных 
Ночь унылая идёт. 
Вдалеке волшебный город, 
Весь сияющий в огнях, 
Здесь же плит гранитных холод 
Да засовы на дверях. 
Острый месяц в тучах тонет, 
Как обломок палаша; 
В каждом камне, мнится, стонет 
Заключённая душа. 
Стонут, бьются души в узах 
В безучастной тишине. 
Все в рабочих синих блузах, 
Земляки по крови мне. 
Закипает в сердце глухо 
Яд пережитых обид… 
Мать родимая старуха, 
Мнится, в сумраке стоит, 
К ранцу жалостно и тупо 
Припадает головой… 
Одиночки, как уступы, 
Громоздятся надо мной. 
Словно глаз лукаво-грубый, 
За спиной блестит ружьё, 
И не знаю я - кому бы 
Горе высказать своё. 
Жизнь безвинно-молодую 
Загубить в расцвете жаль, - 
Неотступно песню злую 
За спиною шепчет сталь. 
Шелестит зловеще дуло: 
«Не корись лихой судьбе. 
На исходе караула 
В сердце выстрели себе 
И умри безумно молод, 
Тяготенье кончи дней…» 
За тюрьмой волшебный город 
Светит тысячью огней. 
И огни, как бриллианты, 
Блёсток радужных поток… 
Бьют унылые куранты 
Череды унылой срок. 

1907


Казарма

Казарма мрачная с промёрзшими стенами,
С недвижной полутьмой зияющих углов,
Где зреют злые сны осенними ночами
Под хриплый перезвон недремлющих часов, -

Во сне и наяву встаёт из-за тумана
Руиной мрачною из пропасти она,
Как остров дикарей на глади океана,
Полна зловещих чар и ужасов полна.

Казарма дикая, подобная острогу,
Кровавою мечтой мне в душу залегла,
Ей молодость моя, как некоему богу,
Вечерней жертвою принесена была.

И часто в тишине полночи бездыханной
Мерещится мне въявь военных плацев гладь,
Глухой раскат шагов и рокот барабанный -
Губительный сигнал: идти и убивать.

Но рядом клик другой, могучее сторицей,
Рассеивая сны, доносится из тьмы:
«Сто раз убей себя, но не живи убийцей,
Несчастное дитя казармы и тюрьмы!»

1907


***

Где вы, порывы кипучие, 
Чувств безграничный простор, 
Речи проклятия жгучие, 
Гневный насилью укор? 

Где вы, невинные, чистые, 
Смелые духом борцы, 
Родины звёзды лучистые, 
Доли народной певцы? 

Родина, кровью облитая, 
Ждёт вас, как светлого дня, 
Тьмою кромешной покрытая, 
Ждёт - не дождётся огня! 

Этот огонь очистительный 
Факел свободы зажжёт 
Голос земли убедительный - 
Всёвыносящий народ. 

[1905]


***

«Безответным рабом 
Я в могилу сойду, 
Под сосновым крестом 
Свою долю найду». 

Эту песню певал 
Мой страдалец-отец 
И по смерть завещал 
Допевать мне конец. 

Но не стоном отцов 
Моя песнь прозвучит, 
А раскатом громов 
Над землёй пролетит. 

Не безгласным рабом, 
Проклиная житьё, 
А свободным орлом 
Допою я её. 

[1905]


***

Широко необъятное поле, 
А за ним чуть синеющий лес! 
Я опять на просторе, на воле 
И любуюсь красою небес. 

В этом царстве зелёном природы 
Не увидишь рыданий и слёз; 
Только в редкие дни непогоды 
Ветер стонет меж сучьев берёз. 

Не найдёшь здесь душой пресыщённой 
Пьяных оргий, продажной любви, 
Не увидишь толпы развращённой 
С затаённым проклятьем в груди. 

Здесь иной мир - покоя, отрады. 
Нет суетных волнений души; 
Жизнь тиха здесь, как пламя лампады, 
Не колеблемой ветром в тиши. 

[1904]


О Клюеве

Отец, Алексей Тимофеевич Клюев (1842-1918) - урядник, сиделец в винной лавке. Мать, Прасковья Дмитриевна (1851-1913), была сказительницей и плачеёй. Клюев учился в городских училищах Вытегры и Петрозаводска. Среди предков были староверы, хотя его родители и он сам (вопреки многим его рассказам) не исповедовали старообрядчества.

Участвовал в революционных событиях 1905-1907 годов, неоднократно арестовывался за агитацию крестьян и за отказ от армейской присяги по убеждениям. Отбывал наказание сначала в Вытегорской, затем в Петрозаводской тюрьме.

В автобиографических заметках Клюева «Гагарья судьбина» упоминается, что в молодости он много путешествовал по России. Конкретные рассказы не могут быть подтверждены источниками, и такие многочисленные автобиографические мифы - часть его литературного образа.

Клюев рассказывает как послушничал в монастырях на Соловках; как был «царём Давидом… белых голубей - христов», но сбежал, когда его хотели оскопить; как на Кавказе познакомился с красавцем Али, который, по словам Клюева, «полюбил меня так, как учит Кадра-ночь, которая стоит больше, чем тысячи месяцев. Это скрытное восточное учение о браке с ангелом, что в русском белом христовстве обозначается словами: обретение Адама…», затем же Али покончил с собой от безнадёжной любви к нему; как в Ясной Поляне беседовал с Толстым; как встречался с Распутиным; как трижды сидел в тюрьме; как стал известным поэтом, и «литературные собрания, вечера, художественные пирушки, палаты московской знати две зимы подряд мололи меня пёстрыми жерновами моды, любопытства и сытой скуки».

Впервые стихи Клюева появились в печати в 1904 году. На рубеже 1900-х и 1910-х годов Клюев выступает в литературе, причём не продолжает стандартную для «поэтов из народа» традицию описательной минорной поэзии в духе И. З. Сурикова, а смело использует приёмы символизма, насыщает стихи религиозной образностью и диалектной лексикой. Первый сборник - «Сосен перезвон» - вышел в 1911 году. Творчество Клюева было с большим интересом воспринято русскими модернистами, о нём как о «провозвестнике народной культуры» высказывались Александр Блок, Валерий Брюсов и Николай Гумилёв.

Николая Клюева связывали сложные отношения (временами дружеские, временами напряжённые) с Сергеем Есениным, который считал его своим учителем. В 1915-1916 годах Клюев и Есенин часто вместе выступали со стихами на публике, в дальнейшем их пути (личные и поэтические) несколько раз сходились и расходились.

Стихи Клюева рубежа 1910-х и 1920-х годов отражают «мужицкое» и «религиозное» приятие революционных событий, он посылал свои стихи Ленину (хотя несколькими годами раньше, вместе с Есениным, выступал перед императрицей), сблизился с левоэсеровской литературной группировкой «Скифы». В берлинском издательстве «Скифы» в 1920-1922 годах вышли три сборника стихов Клюева.

После нескольких лет голодных странствий около 1922 года Клюев снова появился в Петрограде и Москве, его новые книги были подвергнуты резкой критике и изъяты из обращения.

С 1923 года Клюев жил в Ленинграде (в начале 1930-х переехал в Москву). Катастрофическое положение Клюева, в том числе и материальное, не улучшилось после выхода в свет его сборника стихов о Ленине (1924).

Вскоре Николай Клюев, как и многие новокрестьянские поэты, дистанцировался от советской действительности, разрушавшей традиционный крестьянский мир; в свою очередь, советская критика громила его как «идеолога кулачества». После гибели Есенина он написал «Плач о Есенине» (1926), который был вскоре изъят из свободной продажи. В 1928 году выходит последний сборник «Изба и поле».

В 1929 году Клюев познакомился с молодым художником Анатолием Кравченко, к которому обращены его любовные стихотворения и письма этого времени (насчитывается 42 письма Клюева). Преобладание воспевания мужской красоты над женской в поэзии Клюева всех периодов подробно исследовано филологом А. И. Михайловым.

Сам Клюев в письмах поэту Сергею Клычкову и В. Я. Шишкову называл главной причиной ссылки свою поэму «Погорельщина», в которой усмотрели памфлет на коллективизацию и негативное отношение к политике компартии и советской власти. Аналогичные обвинения (в «антисоветской агитации» и «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений») были предъявлены Клюеву и в связи с другими его произведениями - «Песня Гамаюна» и ««Есть демоны чумы, проказы и холеры…», входящими в неоконченный цикл «Разруха». Во втором стихотворении цикла, например, упоминается Беломоро-Балтийский канал, построенный с участием большого числа раскулаченных и заключённых:

То Беломорский смерть-канал,
Его Акимушка копал,
С Ветлуги Пров да тётка Фёкла.
Великороссия промокла
Под красным ливнем до костей
И слёзы скрыла от людей,
От глаз чужих в глухие топи…

Стихотворения из цикла «Разруха» хранятся в уголовном деле Н. Клюева как приложение к протоколу допроса.

По воспоминаниям И. М. Гронского (редактора «Известий ВЦИК» и главного редактора журнала «Новый мир»), Клюев всё более переходил «на антисоветские позиции» (несмотря на выделенное ему государственное пособие). Когда Клюев прислал в газету «любовный гимн», предметом которого являлась «не „девушка“, а „мальчик“», Гронский изложил своё возмущение в личной беседе с поэтом, но тот отказался писать «нормальные» стихи. После этого Гронский позвонил Ягоде и попросил выслать Клюева из Москвы (это распоряжение было санкционировано Сталиным). Мнение, что причиной ареста Клюева стала именно его гомосексуальность, высказывал также позднее в частных беседах М. М. Бахтин.

2 февраля 1934 года Клюев был арестован по обвинению в «составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений» (статья 58, часть 10 УК РСФСР). Следствие по делу вел Н. Х. Шиваров. 5 марта после суда Особого совещания выслан в Нарымский край, в Колпашево. Осенью того же года по ходатайству артистки Н. А. Обуховой, С. А. Клычкова и, возможно, Горького переведён в Томск, где 23 марта 1936 арестован как участник церковной контрреволюционной группировки, однако 4 июля освобождён «ввиду его болезни - паралича левой половины тела и старческого слабоумия».

5 июня 1937 года в Томске Клюев был снова арестован и 13 октября того же года на заседании тройки управления НКВД Новосибирской области приговорён к расстрелу по делу о никогда не существовавшей «кадетско-монархической повстанческой организации „Союз спасения России“». В конце октября был расстрелян. Как сказано в справке о посмертной реабилитации Клюева, он был расстрелян в Томске 23-25 октября 1937 года. Размытая дата расстрела, возможно, объясняется тем, что с 01:00 23 октября до 08:00 25 октября в Томске не было света ввиду ремонта местной ТЭЦ. В подобных случаях сотрудники НКВД, приводившие приговоры в исполнение в течение двух ночей (23 и 24 октября) с использованием фонаря «летучая мышь», могли оформить документы задним числом для всей партии только после того, как в городе появился электрический свет (25 октября). Вероятно, местом расстрела и братской могилы, где упокоился поэт, стал один из пустырей в овраге (так называемом Страшном рве) между Каштачной горой, и пересыльной тюрьмой (ныне - СИЗО-1 по улице Пушкина, 48).

Следователем по делу Клюева был оперуполномоченный 3-го отдела Томского горотдела НКВД младший лейтенант госбезопасности Георгий Иванович Горбенко.

Николай Клюев был реабилитирован в 1957 году, однако первая посмертная книга в СССР вышла только в 1977 году.

Статья из «Википедии»


Из крестьян-сектантов. Мать была сказительницей. В юности жил в Соловецком монастыре, ездил по поручению секты хлыстов в Индию, Персию.

Блок, с которым Клюев вступил в переписку в 1907, помог публикации его первых стихов. Первая книга «Сосен перезвон» вышла с предисловием Брюсова (1912). Подружился с Есениным, который затем считал его одним из своих учителей. Сблизился с неонароднической группой «Скифы» (Иванов-Разумник, Орешин, Белый, Клычков), которая ждала спасения крестьянства революцией и революции - крестьянством, однако в этих надеждах он вскоре разочаровался.

После самоубийства Есенина написал «Плач о Сергее Есенине» (1926), который был вскоре изъят из обращения. На Клюеве выжгли клеймо «кулацкий поэт», перестали печатать. В поэме «Погорельщина» он оплакал уже не Есенина, а всю крестьянскую Русь.

В 1933 году был арестован, сослан в Нарым, переведён по ходатайству Горького в Томск, но затем снова арестован. А вскоре был расстрелян.

Двадцать лет, до посмертной реабилитации в 1957 году, его имя не упоминалось в СССР, а первая посмертная книга вышла в 1982 году.

Во время гласности наконец опубликованы и другие считавшиеся утерянными произведения, в частности поэма «Погорельщина», переданная когда-то самим Клюевым итальянскому слависту Ло Гатто и изданная в 1950-х годах за границей. Эта поэма стала своего рода былиной об уничтожении крестьянства в России. Клюев пишет из ссылки своему другу С. Клычкову: «Я сгорел на своей «Погорельщине», как некогда сгорел мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей-неволей связует две эпохи - озарённую смолистыми кострами и запалами самосожжений эпоху царя Фёдора Алексеевича и нашу, такую юную и потому многого не знающую. Я сослан в Нарым, в посёлок Колпашев на верную и мучительную смерть».

В 1934-м на допросе он показал: «Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окончательно разрушило мою мечту о Древней Руси». Наверняка они заставляли его «закладывать» самого себя. Но в данном случае он был искренен. По иронии судьбы именно в архивах КГБ сохранилась «главная», хотя и неоконченная поэма Клюева - «Песнь о Великой Матери», которую и поэт, и современники считали безвозвратно утерянной.

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко]


КЛЮЕВ, Николай Алексеевич (1887, Олонецкая губерния, - 1937, Сиб. ж. д.) - русский советский поэт. Родился в крестьянской семье. Получил домашнее образование. Странствовал по России, принимал участие в движении сектантов. Первые книги Клюева - «Сосен перезвон» (1912, с предисловием В. Брюсова), «Братские песни» (1912) и другие - выдержаны в стиле раскольничьих песнопений, духовных стихов, апокрифов. Вскоре Клюев сближается с кругом символистов и становится во главе т. н. ново-крестьянского направления (С. Есенин, С. Клычков, П. Орешин и др). В 1917-18 поэзия Клюева поддерживалась литературной группой «Скифы». В творчестве Клюева сказались приверженность к «избяной» старине, острая неприязнь к городу, к западной культуре, реакционно-утопические представления о будущем России («Не хочу Коммуны без лежанки…»). Клюев приветствовал некоторые завоевания революции и в то же время выступал охранителем «дедовской веры», консервативных порядков. Своей поэзией он пытался вмешаться в ход исторической жизни и преобразить на старинный, патриархально-религиозный лад явления революционной эпохи. Его художественная система, питавшаяся формами богослужебной обрядности, древнерусской книжности, фольклора, в условиях Октября насыщалась злободневной политической фразеологией, что приводило к стилевому эклектизму («Господи! Да будет воля Твоя лесная, фабричная, пулемётная…»). Для поэзии Клюева характерны пламенная проповедь и сентиментальная слащавость, сусальность, пристрастие к архаике, цветистая «изукрашенность» речи, словесная «вязь» и «пестрядь». Его образы зачастую превращались в широкие метафизические и космогонические построения, совмещающие мистическую символику с «земляным», «кондовым» бытом, «дремучую Русь» с Древним Востоком. Поэтика Клюева оказала влияние на раннее творчество Есенина и других крестьянских поэтов, в большинстве своём преодолевших воздействие «клюевщины», которая в истории советской поэзии стала синонимом идейной и эстетической реакционности. В начале 30-х годов Клюев был выслан в Нарым.

Соч.: Песнослов, кн. 1-2, П., 1919; Медный кит, П., 1919; Львиный хлеб, М., 1922; Четвёртый Рим, П., 1922; Ленин, 3 изд., П., 1924; Изба и поле, Л., 1928.

Лит.: Иванов-Разумник, Поэты и революция, в кн.: Скифы. Сб. 2-й, СПБ, 1918; Львов-Рогачевский В., Поэзия новой России. Поэты полей и гор. окраин, М., 1919; Абрамович Н. Я., Совр. лирика. Клюев. Кусиков. Ивнев. Шершеневич, [Рига], 1921; Гумилёв Н., Письма о рус. поэзии, П., 1923; Князев В., Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина), П., 1924; Хомчук Н., Есенин и Клюев (по неопубл. материалам), «Рус. лит-ра», 1958, № 2; История рус. лит-ры конца XIX - нач. XX века. Библиографич. указатель, под ред. К. Д. Муратовой, М. - Л., 1963.

А. П. Ковалёв

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. - Т. 3. - М.: Советская энциклопедия, 1966


КЛЮЕВ Николай Алексеевич [1887-] - поэт. Родился в крестьянской семье; литературную деятельность начал в 1912. Клюев является одним из виднейших представителей кулацкого стиля в русской литературе, оформившегося перед войной 1914 на основе форсированного выделения «хозяйственных мужичков» (столыпинские отруба и хутора). Поэтические черты этого стиля - стремление отрицать классовую борьбу в деревне, представив её как патриархально-идиллическое единство; резкая вражда к городу, разрушающему эту идиллию, рисуемую в религиозно-мистических и фантастических тонах, и стремление конфликтом города и деревни (взятых вне их социального расслоения) подменить те классовые конфликты, которые развёртываются в подлинной деревне (это и ведёт к отрыву от реальности и фантастико-мистическому изображению несуществующей деревни); наконец заострённо-враждебное отношение к социалистической революции и социальной перестройке, которое она с собой принесла. В ряде стихотворений Клюев с особенным пафосом развёртывает идиллические сусальные картины своей деревни, поэтизируя каждую мелочь в ней и превращая её в совершенно особый мир: «В селе Красный Волок пригожий народ, / Лебёдушки-девки, а парни, как мёд, / В молённых рубахах, в белёных портах, / С малиновой речью на крепких губах».

Эта «Избяная Индия» и является единственной носительницей творческого начала для Клюева: «Осеняет словесное дерево, / Избяную дремучую Русь». В ней для Клюева заключается всё подлинное, ценное:

«Олений гусак сладкозвучнее Глинки,
Стерляжьи молоки Верлена нежней,
А бабкина пряжа, печные тропинки
Лучистее славы и неба святей». 

Понятно, что изменение этого уклада, те новые моменты в жизни деревни, которые связаны в деревне с процессами, протекающими в городе, вызывают у Клюева резкую вражду: город он трактует как носителя бесовского начала в противовес божественному началу деревни; город для Клюева - «ад электрический». «Книги-трупы, сердца папиросные, ненавистный творцу фимиам», «Город-дьявол копытами бил, устрашая нас каменным зевом».

Характерно, что в дни империалистической войны Клюев мотивировал патриотизм своих оборонческих стихов тем, что в лице Германии на Русь ополчился мир машинной техники и городской культуры.

Вся эта система отношений к действительности, чётко намечающаяся ещё до Октября, это прославление богатой, сытой, «божеской», деревни естественно определяет и его отношение к революции. Первоначально, поскольку окончательная ликвидация дворянства совпадала с интересами кулачества, Клюев приемлет революцию, но уже здесь у Клюева выступает совершенно специфическое её понимание:

«Обожимся же, братья, на яростной свадьбе
Всенародного сердца с Октябрьской грозой,
Пусть на полке Тургенев грустит об усадьбе,
Исходя потихоньку бумажной слезой». 

Революция с самого начала трактуется Клюевым в тех же религиозных и даже монархических тонах («Боже, свободу храни, Красного государя коммуны»), понимается только как революция мужицкая: «Пробудился народ-Святогор», «ставьте свечи мужицкому спасу» и т. д.

Даже образ Ленина даётся в религиозно-народнических тонах («Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах»).

Пролетарская революция и её вождь гримируются под кулака, происходит сусально-националистическое и византийски-церковное искажение лица революции, выраженное в максимально-реакционной форме.

Это своеобразное кулацкое «приятие» буржуазно-демократических завоеваний революции органически связано ещё со стихами Клюева о революции 1905, резко враждебными помещичьему строю, но расплывчатыми и религиозными, стилизованными под старинку.

Однако по мере развития революции Клюев резко начинает от неё отталкиваться, снова развивая мотивы той же «особой» деревни, идущей по своим, «высшими силами» начертанным путям. Революция идентифицируется с тем же дьявольским городом, она разрушает клюевскую сусальную деревню:

«Древо песни бурею разбито,
Не триодь, а Каутский в углу».
«Облетел цветок купальской веры,
Китеж-град - ужалил лютый гад». 

И Клюеву остаётся только обращаться с мольбой к «Егорью» - «страстотерпец, вызволь, цветик маков». Революция разрушает старый уклад и поэтому яростно «разоблачается»:

«Вы обещали нам сады
В краю улыбчиво далёком.
На зов пошли - чума, увечье,
Убийство, голод и разврат…
За ними следом страх тлетворный
С дырявой бедностью пошли, -
И облетел ваш сад узорный,
Ручьи отравой потекли».
«Не глухим бездушным словом
Мир связать в снопы овинные».
«И цвести над Русью новою
Будут гречневые гении». 

Эта враждебность к пролетарской революции, постепенно разрушающей базу кулачества в деревне и наконец ликвидирующей его как класс, и является доминантой послеоктябрьского творчества Клюева, она же и вызывает весь тот культ старой, красочной, патриархальной деревни, которую он даёт в своих исключительно изощрённых в изобразительном отношении стихах. Эту свою установку на «старину» он демонстративно подчёркивает например в своём предисловии к сборнику «Изба в поле» [1928], завляя, что «знак истинной поэзии - бирюза. Чем старее она, тем глубже её зелёно-голубые омуты…»

Поэмы «Деревня» и «Плач по Есенину» [1927] - совершенно откровенные антисоветские декларации озверелого кулака. Клюев открыто проклинает революцию за разоблачение мощей и т. д. и предрекает, что «мужик сметёт бородою» новое татарское иго. Так развёртывается социальная сущность клюевской «старорусской» эстетики.

Мироощущение вымирающего кулачества, цепляющегося за прошлое и отталкивающегося от революции, и выражено в творчестве Клюева как одного из наиболее ярких представителей кулацкого стиля, среди которых следует назвать Клычкова, Орешина, раннего Есенина и др.

Библиография: I. Песнослов, кн. I, изд. ЛИТО НКП, П., 1919; То же, кн. II, П., 1919; Медный Кит, изд. Петр. совдепа, П., 1919; Песнь солнценосца, Земля и железо, изд. «Скифы», Берлин, 1920; Избяные песни, изд. «Скифы», Берлин, 1920; Львиный хлеб, изд. «Наш путь», М., 1922; То же в изд. «Скифы», Берлин, 1922; Четвёртый Рим, изд. «Эпоха», П., 1923; Мать суббота, изд. «Полярная звезда», П., 1923; Ленин, Гиз, П., 1924; Изба и поле, М., 1928.

II. Каменев Ю., Литературные беседы, Н. Клюев, «Звезда», 1912, № 10; Троцкий Л., Литература и революция, изд. 2-е, М., 1924; Шапирштейн-Лерс Я., Общественный смысл русского футуризма, М., 1922; Лелевич Г., Окулаченный Ленин, сб. «На литературном посту», М., 1924; Его же, Литературный стиль военного коммунизма, «Литература и марксизм», 1928, II; Князев В., Ржаные апостолы (Клюев и клюевщина), изд. «Прибой», П., 1924; Безыменский А., О чём они плачут, «Комсомольская правда», 5/IV; Бескин О., Кулацкая художественная литература и оппортунистическая критика, Изд. Комакадемии, 1930.

III. Владиславлев И. В., Литература великого десятилетия (1917-1927), т. I, Гиз, М. - Л., 1928.

Л. Тимофеев

Литературная энциклопедия: В 11 т. - [М.], 1929-1939.

Стихотворения взяты из книги:

1. Клюев Н. А. Стихотворения. Поэмы. - Москва, Художественная литература, 1991. (Библиотека советской поэзии)